"Понедельник никак не хотел кончаться. Она крутилась полозом, сбивала простынь, переворачивала одеяло прохладной стороной. Бесполезняк! Голова, свежая и пронзительно резко и резво думающая. Не по часу текущему. Полуночному. Засыпать не желала, хоть ты плачь!
Она в конце концов и заплакала. Тихо, жалобно. Безнадёжно. Размазывала скупые, едкие слёзы по скулам, отчаянно шмыгала носом. Скулила, стонала. На жизнь пустую, тошную ругалась, одиночество кляла. Поднялась — тяжело, неохотно — поплелась на кухню. Валерианочки накапать. По дороге глянула в окна. Затянутые изморозью, узорчатые и нежно сквозящие уличными реалиями, они поманили прижаться. И, приложив разгорячённый лоб к стеклу, упереться взором в темень.
Под тусклым, нервно помаргивающим фонарём, как раз напротив её квартиры, шнырял пёс. С шестого этажа видно было не здорово. Да и мелкий снег, набегающий на карниз и взмываемый резкими порывами ветра, видимости не прибавлял. Однако, главное она углядела. Собачатина была «брошенкой» и тёрлась под её апартаментами уже давно. Поджимая оледеневшие лапы, заваливаясь на бок и тыкаясь носом в пах. Пёс «доходил». Ещё пару часов на таком морозе и — нет пса.
Слёзы мгновенно высохли. А в горле забулькало судорожное: «Тихо, тихо… Миленький… Ща спущусь. Ща согреемся… Подожди малёк. Не уходи!»
Да и куда ему идти…
Днём он раза три проскакивал в супермаркет. И пока охрана гоняла его по торговым лабиринтам, успел и погреться слегка. А в крайний заход, и булку засохшую под кассой найти. Но был скоренько выгнан и доедал уже в парке, на снегу. Потом шатался по городу. Жалостливая баба купила в ларьке и бросила издалека сардельку. «Спасибо, конечно. На обед — в самый раз. Но жалостливых баб не много. А на улице — жесть. А куда идти — не ясно. Так может — зря пожалела. Сдох бы раньше! Не мучился!»
Собакин скитался уж месяц как. Выжил — чудом. Хорошо, до вчерашнего дня стужи не было. Стояла томительная, вовсе не декабрьская оттепель. Народец поругивал погоду. А он был рад. И выползая по утру из подвалов и заброшенных сараюх. Покидая подсносные дома и безлюдные промзоны. Думал — «вот и ещё день… может повезёт и встречу кого-то… кто согласится стать моим новым хозяином…»
Несколько раз собачье сердце ёкало — «вот он!» В начале странствий сторож приютил в каморку. На пару дней. И даже покормил борщом, что старуха его наварила на неделю. Но пёсье счастье не состоялось. «Понимаешь, брат. Не любит она ваше племя. А я уж стар с ней бодаться. Так что, иди по добру. Иди, мальчик…»
И он ушёл. «Старик хороший, добрый. Зачем такому жизнь портить. Собак много. Та, что варит борщи одна…»
А пяток дней назад девочка маленькая поманила и привела в квартиру. Городскую, чистую, ухоженную. И пёс боготворил чернявую, с косичками спасительницу до самого вечера. А потом вернулся с работы папа и вывел животину на улицу. Молча. Просто выпихнул за подъездные двери и затворил их поплотнее…
Пока она торопливо одевалась. Натягивала свитер, пальто, сапоги. Наспех нахлобучивая шапку и перехватывая вечно больное горло шарфом. Шептала: «Не вздумай уйти! Где мне искать потом тебя! Стой! Стой на месте!»
Огибая угол дома, подскальзываясь на до блеска наезженных колеях, махала руками, всматривалась в световое пятно под столбом. Он был там. Он ждал. В его списке удач на текущую жизнь — это место числилось последним. И он знал об этом. И женщина, что нелепо спотыкаясь, бежала к нему. Была уже знакомой и даже родной. Он успел подумать — «наверное, её борщи намного вкуснее, чем у сторожевой бабы».
Она схватила шерстяной кудлатый ворох. Подняла легко на руки и, прижимая к груди, поволокла домой. В тепло. В жизнь!..
Бесконечный, бесцельный понедельник закончился. Невероятно удачно. Для обоих!»