Хождение по мукам
В мае 1790 года, в Санкт-Петербурге, в частной типографии, тиражом в сто экземпляров была отпечатана книга. Отпечатана, заметим, с разрешения цензуры, не нашедшей в рукописи никакой крамолы.
Однако уже 4 сентября того же года автор, недолго остававшийся анонимным, был признан императрицей Екатериной «виновным в преступлении присяги» (то есть, в государственной измене), и приговорён к смертной казни.
Здесь важно отметить, что с 1753 года смертная казнь в Российской империи была отменена, применяясь только в совсем крайних случаях. Так, были казнены, например, Емельян Пугачёв с несколькими своими ближайшими соратниками, и руководители восстания на Сенатской площади. То есть, сам факт смертного приговора говорил о запредельной тяжести преступления с точки зрения императрицы.
Более того: смертный приговор за сугубо литературную деятельность – явление в принципе не частое, если не принимать в расчёт краткие периоды, когда государственный террор не требовал и подобной малости. Кажется, сказанного вполне достаточно, чтобы отнестись и к книге, и к её автору, как минимум, с определённым интересом.
Книга называлась «Путешествие из Петербурга в Москву». Автором был Александр Николаевич Радищев.
Первое, что важно и нужно сказать: эта книга действительно скверно написана. Над литературной беспомощностью Радищева издевались ещё его современники – в частности, княгиня Дашкова говорила, что Радищев «страдает писательским зудом, хотя ни его стиль, ни мысли не разработаны». (Е.Р. Дашкова, «Записки). В 1835 году разбор, что называется, «по косточкам», учинил «Путешествию» Пушкин, резюмируя, что перед ним «очень посредственное произведение». Впрочем, по словам Пушкина, «читателю стоит открыть его книгу наудачу, чтоб удостовериться в истине нами сказанного». Весьма показателен приводимый Александром Сергеевичем пример: «Замечательно и то, что Радищев, заставив свою хозяйку жаловаться на голод и неурожай, оканчивает картину нужды и бедствия сею чертою: «И начала сажать хлебы в печь» . («Путешествие из Москвы в Петербург».)
К слову, в порядке курьёза хотелось бы отметить, что, несмотря на все усилия властей, из ста экземпляров первого (и единственного на многие годы) издания «Путешествия» до нас дошло около пятнадцати, что многое говорит о плодотворности любых попыток запретить в России ту или иную книгу. Сам Пушкин, приписывая своё знакомство с текстом «Путешествия» «пыльной полке библиомана», в действительности, не мудрствуя лукаво, приобрёл экземпляр из собрания Тайной канцелярии.
Казалось бы, после Пушкина говорить о Радищеве и его книге уже бессмысленно. Однако главный вопрос – почему это «посредственное произведение» имело для своего автора столь трагические последствия, остаётся открытым. Всего каких-то четыре десятка лет спустя для Пушкина Пугачёв по-прежнему остаётся Пугачёвым – а названный Екатериной «хуже Пугачёва» Радищев из сотрясателя престола превращается в заурядного, в общем, графомана.
Чтобы понять, что именно увидели в «Путешествии» современники, и понимание чего оказалось утрачено уже спустя несколько десятилетий, нам необходимо, во-первых, обратиться к самой личности Радищева. А личность эта была плоть от плоти XVIII века – порочного, жестокого, сентиментального и противоречивого.
Во-первых, Радищев – человек блестяще и всесторонне образованный. Хорошо знакомый со всеми достижениями современной ему мысли. Во-вторых (и, пожалуй, в главных), Радищев – человек глубоко, вплоть до экзальтации, православный. И, наконец, в-третьих, человек слабый. Легко и охотно поддающийся всем искусам, доступным молодому дворянину. Это и есть та гремучая смесь, из которой сложилось радищевское мировоззрение.
Ключевым здесь является с юных лет присущее Радищеву стремление к личной святости: как завещал юному Александру его духовный наставник, Фёдор Васильевич Ушаков, «нужно в жизни иметь правила, дабы быть блаженным». Однако как раз с этим, со следованием «правилам», у Радищева были вечные проблемы: грех, как известно, сладок, а человек падок. Неизвестно доподлинно, насколько верен был поставленный лично матушкой Екатериной (и широко растиражированный впоследствии) диагноз «сифилитик» – выведенный, заметим, из отдельных пассажей «Путешествия», – но что его автор никак не был человеком высоких моральных качеств, пожалуй, можно считать установленным фактом.
Однако понимая, что «блаженность» ему недоступна ввиду отсутствия необходимых душевных наклонностей, Радищев отнюдь не отказывается от мечты о святости, памятуя о «более простом» и (с его точки зрения) более удобном пути – мученичестве. Это, в общем, тоже вполне примета времени: готовность умереть при неготовности жить, постоянно подвергая себя изнурительным ограничениям. Впрочем, о стремлении Радищева к мученичеству писал ещё Лотман («Русская литература послепетровской эпохи и христианская традиция»).
Именно в этом аспекте, как акт сознательного самопожертвования по религиозным мотивам, и стоит рассматривать «Путешествие». А приняв такую точку зрения, мы должны кардинально пересмотреть и жанровое определение радищевского текста.
По сложившейся ещё в древнерусской литературе традиции, жанр произведения указывается непосредственно в названии, подготавливая читателя: «поучение», «слово», «повесть», «моление», «житие» и так далее. Исходя из этого формального критерия, книга Радищева традиционно относится к жанру «путешествие» и выводится из «Сентиментального путешествия» Стерна. Что любопытно, первым подобную ошибку совершил ещё цензор, который, ознакомившись с названием и перечнем глав (представляющих собой список населённых пунктов) одобрил рукопись, не особо утруждая себя чтением. В самом деле, что крамольного может быть в рассказе барина о поездке из одной столицы Империи в другую? Однако даже беглое сравнение «Путешествия из Петербурга в Москву» с современными ему «Письмами русского путешественника» Карамзина позволяет заметить, что речь идёт о принципиально разных жанрах! Да, Радищеву, безусловно, присуща определённая стилистика сентиментализма – но ровно в той мере, в какой она была характерна для всей литературы того времени, не более! И главное: само построение названия по образцу древнерусской литературы, отсылает нас именно к ней – однако жанра «путешествие» в ней не было!
Зато был жанр «хождения». Жанр, замечу особо, сугубо духовный, что вполне соответствует тем устремлениям Радищева, о которых говорилось выше. И если принять версию, что подлинное название книги по авторскому замыслу выглядит как «Хождение из Петербурга в Москву», то её содержание приобретает совершенно иной смысл.
«Хождения» - жанр сложный и многоплановый, требующий отдельного вдумчивого разговора. Здесь же достаточно отметить, что «путь» в нём всегда имеет характерные черты иного измерения, либо горнего – там, где речь идёт о паломничестве к христианским святыням, либо сугубо инфернального. Ярчайшим примером последнего является «Хождение богородицы по мукам» – перевод греческого апокрифа о сошествии Девы Марии в ад и описании адских мучений грешников. (Сравним с описанием ада у Данте, очевидно, имеющим тот же корень.) Вообще, мысль о рае и аде, как понятиях географических, до которых возможно добраться и во плоти, довольно распространено и встречается в античной и средневековой литературе так часто, что перечислять не имеет смысла.
Особо хочется отметить, что пресловутое «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», парафраз из «Телемахиды» Тредьяковского, вынесенное в эпиграф, восходит к образу Цербера в «Энеиде» Вергилия, то есть, книга начинается с адского стража. Широко растиражированное мнение Л. Светлова о чудище как аллегории «самодержавно-крепостнического строя» не слишком убедительно вне идеологического поля, поскольку и сам Цербер не был аллегорией Аида.
Образ Стража встречается в «Путешествии» ещё раз, причём в самом начале. Это станционный смотритель, отказывающий путешественнику (учитывая первое лицо, будем называть этого путешественника Радищевым, не забывая о том, что перед нами лирический герой, а не его создатель) в лошадях. Здесь авторская метафора настолько прозрачна, что исключает двоякое её прочтение. Итак, смотритель трижды (магическое число) отказывает Радищеву в лошадях. В ярости Радищев уже готов прибегнуть к рукоприкладству, однако превозмогает гнев (то есть, демонстрирует чистоту помыслов и отказ от греха) и предлагает двадцатипятикопеечную медную монету (ритуальная жертва, восходящая к оболу для Харона), получив которую смотритель, наконец, отворяет ему путь. Точнее, Путь – потому что автор весьма старательно подчёркивает всю сакральность этого действа.
Перенеся эту изначальную метафору на всё дальнейшее повествование, мы и получим понимание подлинного радищевского замысла. Несмотря на многочисленные цитаты из немецких и французских философов, перед нами сугубо православное, духовное сочинение, повествующее о мытарствах бессмертных душ. Однако разница между «Путешествием» Радищева и тем же «Хождением богородицы по мукам» в том, что у Радищева адские страдания испытывают совершенно безвинные души не по божьему приговору, а по воле таких же людей. (Впоследствии это двойное значение слова «душа», означающего и крепостного крестьянина, будет использовано Гоголем.)
Живые души, устроившие живым душам адские муки на земле безо всякой вины – вот оно, главное содержание «Путешествия». Радищев осуждает крепостное право не с позиций западного гуманизма, а именно с точки зрения ортодоксального христианства. Ни много, ни мало, отказывая крепостнической России в праве называться православной державой – то есть, действительно посягает на такие основы государства, на которые не покушался даже Пугачёв. Что показательно, Екатерина его прекрасно поняла – чем и была вызвана суровость её вердикта.
Была ли императрица настолько прозорлива, чтобы угадать стремление Радищева к мученической кончине, и был ли сам Радищев жестоко разочарован заменой смертного приговора на позорную ссылку, мы, очевидно, не узнаем никогда. Спустя двенадцать лет он то ли случайно, то ли намеренно выпьет царскую водку и умрёт в страшных мучениях – так же нелепо, в общем, как и жил.
Однако именно благодаря его слабой, откровенно беспомощной книге древний мотив «хождения» прочно закрепится в русской литературе, став одним из её магистральных направлений. О взгляде через эту призму на «Тихий Дон» я уже писал, но в целом, конечно, этот разговор ещё далеко не окончен.