Так уж вышло, что слабое, скверно написанное "Путешествие из Петербурга в Москву", тем не менее, играет в русской прозе едва ли не ключевую роль, служа связующим звеном между старославянской духовной прозой и современной беллетристикой. Именно "Путешествие" вносит в художественную прозу византийский мотив "хождения", когда дорога становится Путём, ведущим из мира живых по инфернальной Нави.
(Замечу, что единственный значимый пример такого "хождения" в европейской литературе - "Божественная комедия" Данте.)
В русской же литературе этот мотив становится действительно сквозным: от "Мёртвых душ" до "Москва - Петушки" и далее, вплоть до романов Дм. Быкова.
Менее очевидно, что на той же последовательности лежит и "Тихий Дон".
Как неоднократно было отмечено, грандиозная шолоховская эпопея - в отличие, например, от "Войны и Мира" - очень камерна. Там предельно ограничено количество действующих лиц и максимально сужено место действия. Собственно, все четыре тома герой проводит в непрестанных метаниях вокруг хутора Татарский. Причём это не просто круги, а дантовская спираль, погружающая Мелехова всё глубже и глубже. Он мечется - от белых к красным, от чёрных к зелёным, от жены к любовнице, от любовницы к жене - опускаясь всё ниже. Совершая одно преступление за другим. Потому что ад нужно пройти до конца, ведь только на дне, в самом центре Коцита, расположен заветный выход.
И когда наконец Мелехов проходит весь отмеренный ему путь, он наконец достигает глаза циклона, места абсолютного спокойствия. И только после этого он получает право войти в родную хату, обнять сына и протянуть ему окаменевший за годы скитаний пряник.
Неоднократно попадавшееся мне мнение о том, что на утро Григория обязательно и непременно расстреляют, полностью нелепо. Потому что никакое утро для него, конечно, уже невозможно. Потому что он прошёл свой путь до конца и оказался в своём персональном раю - месте, "где времени уже не будет".
Это и есть абсолютный конец шолоховской эпопеи, её финальная точка - точка, в которой Григорий Мелехов вечно будет стоять на крыльце, держа на руках сына и глядя в закат.