На освоение биографии, критики и самих художественных произведений Сухово-Кобылина у меня ушло чуть больше трех дней: для начала посмотрел выпуск «Игры в бисер» по «Делу», был захвачен заинтересованной дискуссией участников (в том числе и Владислава Отрошенко, автора эссе о Сухово-Кобылине, которые я потом прочитал). Стало ясно, что эта трилогия написана не просто очередным профессиональным писателем, а человеком, который пошел против государства и цензуры, сражался с ними до самого своего конца, писал вещи вопиющие, но все же поставленные на сцене театров дореволюционной России.
Парадоксальным образом драматургия Сухово-Кобылина и обвиняет, и оправдывает порядки Российской Империи: с одной стороны, она почти по-ницшеански, молотом низвергает монархических кумиров, построивших чиновничье-бюрократического монстра, живущего до сих пор, с другой стороны, факт того, что все три пьесы были поставлены еще при жизни автора, хотя его и уверяли в обратном, свидетельствует о том, что система была не столь косной, как кажется ее критикам. Критики либеральной ориентации считают, что писал Сухово-Кобылин о вечной в России «вертикали власти» и ее плодах, монархисты стараются его не замечать (что при жизни, что сейчас), коммунисты же отдают ему должное как критику именно дореволюционной России.
По мере моего вползания в дискурс о Сухово-Кобылине, то есть узнавая факты его биографии и знакомясь с самими текстами, мне сразу стало ясно, что, появись такой автор в СССР или сегодня, описывающий те же реалии, но с поправкой на современность, его не просто поливали бы грязью абсолютно все, без различия идеологий, но что совершенно точно, НИКОГДА бы не поставили на сцене. В Российской империи же поставили, вот и думай, что это была за страна… В любом случае, чтение «Свадьбы Кречинского», «Дела» и «Смерти Тарелкина» избавляет от ненужных иллюзий в отношении царской России, особенно стойких в церковной среде.
«Свадьба Кречинского» в сравнении с двумя другими пьесами цикла воспринимается как безделица, явление больше литературы, чем социальной жизни, в то время как «Дело» - это хук слева по чиновнической братии. Отрошенко предлагает воспринимать первую пьесу Сухово-Кобылина в контексте русской литературы об игре и игроках (от Пушкина до Достоевского), чем значительно расширяет довольно жалкий и гадкий образ Кречинского, которого сам автор не считал законченным мерзавцем, но в пьесе именно так и получилось.
Если выводить среднее арифметическое из всей трилогии, то все они – об обмане, о лжи как сатанинском наваждении, пронизывающем все поры частной и публичной жизни в России (не только дореволюционной): частное лицо в первой пьесе обманывает целую семью, то как он вертит прекраснодушными героями, очень напоминает ментальный шантаж Фомы Фомича Опискина из «Села Степанчикова»; уже целая канцелярия, ведомство или министерство от низших слоев до князя (чем не князь тьмы или князь мира сего?) наседают на то же бедное семейство в «Деле»; и наконец, чиновники, почти напрямую увязанные автором с вурдалаками, уничтожают, подставляя и обманывая друг друга в «Смерти Тарелкина».
Сухово-Кобылин никогда больше ничего не писавший кроме этих трех пьес, конечно хотел общественного резонанса, и его тексты потому выходят за пределы литературы, что становятся больше документом, чем художественным вымыслом. Его искусство ненавидеть создало удивительные гротескные гримасы в «Смерти Тарелкина», роднящие его с талантом Альфреда Жарри и Эжена Ионеско, сюрреализмом и театром абсурда. Но, насколько я понимаю, сам автор к художественным открытиям не стремился, эффект от его последней пьесы с раздвоением персонажей, темой упырей, общей безумной атмосферой продиктован пароксизмами его презрения и страстной ненависти к чиновничеству.
«Дело» среди этих комедий, пусть и черных, - единственная драма, смешного в ней нет ничего, она, как говорил сам автор, «написана желчью», собственно это настоящая протокафкианская одиссея по крагам бюрократического ада, в ней нет ни одного лишнего слова, это подлинный шедевр яростного неприятия зла. Сам Сухово-Кобылин маркирует текст евангельскими цитатами и указаниями, благодаря которым попавший в тенета судебного разбирательства Муромский (как и вообще любая жертва бюрократии, по мысли автора) уподобляется Христу, а его палачи – синедриону и Пилату.
Автор этих строк, обивая пороги некоторых ведомств и учреждений, выбивая те или иные справки и документы, но никогда не попадавший в капкан взяточников, лишь может догадываться, каково это «брать» и «давать». Потому не случайно, Игорь Волгин в «Игре в бисер», обсуждая эту пьесу, назвал ее «производственной»: Сухово-Кобылину надо было хлебнуть горя, будучи под следствием, чтобы осязать бетонные части этого монстра под названием «государство». После таких историй становятся понятны либертарианцы с их неприятием сильного государства: ведь авторитарность и вертикаль всегда влекут за собой мощный аппарат приспособленцев, маленьких властителей, сдирающих три шкуры с просителей.
Критикам такого государства всегда говорят: «Вы что хотите анархии? В России может быть только сильная власть, которая не всегда связана с бюрократией: Сталин, например, чистил элиту именно поэтому!» Это, конечно, аргумент с которым не поспоришь. Сухово-Кобылин описывает плоды николаевской России столь же остро, как и Салтыков-Щедрин, может даже еще острее, но ни он, ни Михаил Евграфович не могли представить в себе, что такое стальная вертикаль власти действительно одного человека, ведь все, кроме законченных параноиков хоть на кого-то да опираются.
Чем больше я живу и старею при нашем президенте, тем больше убеждаюсь, как много общего у него с Николаем Первым, даже в плане характера, не говоря уже о социально-политической модели, которую он строит вот уже двадцать лет: насколько она железобетонна, неповоротлива, косна, преемнику, чтобы ее свалить, надо быть не просто реформатором в духе «царя-освободителя» (ибо даже тот не смог этого сделать), а я просто не знаю кем. Безумно горько, что пьесы Александра Васильевича Сухово-Кобылина не только не устарели, но стали еще актуальнее не только из-за масштабов взяточничества и коррупции в нашей стране, но прежде всего потому, что мы, русские и прочие россияне не можем не врать друг другу и не драть друг с друга три шкуры, ведя латентную гражданскую войну против самих себя.