Эстонская писательница Кай Каск всегда парит над землей на высоте в пятнадцать сантиметров. Любая деталь, любая мысль, любое событие — это фон для разговора с читателем о жизни, о собственных переживаниях, которые неожиданно становятся переживаниями не главной героини, а читателя. Перевод Веры Прохоровой.
Фенхель
Несколько дней назад посмотрела фильм о писателе. В таком кино писатели, особенно женщины, часто живут на каком-нибудь острове, к примеру, на Корфу, вечно сидят, поджав под себя ноги, в спальне на широченной кровати, в одной наброшенной на голое тело белоснежной сорочке молодого человека, перед ними на мятного цвета ворсистом покрывале самый тонкий из всех возможных лэптоп, на окнах с голубыми рамами развеваются такие же белоснежные как сорочка занавески, а фоном служит виднеющийся в оконный проем бескрайний и тоже голубой океан. Поскольку лишние десяток килограммов на талии и пузе им не мешают, они с легкостью тянутся к клавиатуре и играючи строчат очередной роман, презентация которого в каком-нибудь книжном магазине Лондона показана уже в следующем кадре. За этим, как правило, следует и литературная премия.
А вот писателей-мужчин напротив преимущественно изображают в мрачной комнате, сидящими в спертом и пропитанном виски и табачным дымом воздухе за письменным столом, сплошь заваленном скомканными листами бумаги, перед, подумать только, пишущими машинками. Писатель растрепан, небрит, зачастую лишь в сорочке, а если нет, то постоянно в одной и той же одежде, которая, как правило, представляет собой зеленоватый, вернее, цвет когда-то был с зеленцой, вельветовый пиджак и бурые свободные штаны. На ногах изрядно разношенные сандалии. Тем не менее, и его в итоге настигает долгожданный успех, прорыв, и в конце фильма он произносит перед Академией благодарственную речь, которую из конца зала, прислонившаяся к дверному косяку, с умилением слушает его бывшая возлюбленная. Публика рукоплещет, слышатся восторженные возгласы, возникает суета, писатель раздает автографы, бывшая возлюбленная ждет, пока не рассосется народ и тогда элегантной походкой идет по проходу. Ее уверенные шаги отзываются эхом от каменного паркета, а сквозь оконные витражи лучи осеннего солнца падают на каштановые кудри писателя нежными разноцветными бликами. Они целуются.
На что все это мне? Да ни на что. Просто подумала, вот если б попробовать жить так же, исключительно домашними средствами. В таком случае прежде всего придется найти белую рубашку, что означает наличие молодого человека, владельца недвижимости на Корфу. Ах да, это уже были бы не домашние средства. Здесь разве что зеленый пиджак можно найти. А что к нему? Допустим, мне бы хотелось редких бесед, но в основном тишины, иногда белых и желтых ромашек на обочине сельской дороги, а также кусочка хорошего сыра после ужина, а ему не-знаю-чего? Если б мне хотелось задавать простые вопросы, например, почему музыку нельзя увидеть? Что там, за краем вселенной? Вечны ли молекулы? Когда начинается жизнь? Зеленый пиджак завздыхал бы и спросил про себя — ну как вообще человек, при этом исключительно и естественно женщина, способна дожить до пятидесяти двух лет и все еще задавать такие вопросы? После чего начал бы сосредоточенно щелкать телевизионными каналами. Они все так делают, когда не знают ответов. Вглядываюсь в него, сидящего рядом на диване. Если бы у него были ответы… хоть-на-что-то. Тема какая-нибудь после рабочего дня. Ну, к примеру, я скажу, — а знаешь, дорогой, я сегодня фенхель купила, давай на выходных запечем его с лососем к приходу гостей? Изысканно получится! Я действительно купила в тот день клубень фенхеля, предварительно хорошенько изучив его, даже на просвет рассматривала. Стеклянистый, как и положено. Зеленый пиджак — назовем его… Роландом — хмыкнул бы со всем согласный себе под нос. Гости, что ж, пусть будут гости, он повязал бы шейный платок и сменил повседневную рубаху на белую, возможно, даже тапки на туфли, в зависимости от того, кто придет в гости и где бы мы в данный момент жили. Он сноровисто откупорит вино, белое, красное, переберет бутылки с виски, и если гости важные, то выберет подороже, да-да, вдобавок ко всему еще и мещанин чертов. В это время я вожусь на кухне с лососем и фенхелем. По одной пинцетом вытаскиваю из разделанной рыбы застрявшие косточки. Решаю погуглить, чтобы побольше узнать о фенхеле. Ага, содержит А- и С-витамины, антиоксиданты, нейтрализующие действие свободных радикалов, и я не состарюсь, если буду его есть, хотя этому я все равно не верю. Отрезаю тонкий ломтик и несу в другую комнату Роланду на диван. Рекомендовано грызть для свежести дыхания, то, что надо перед приходом гостей. Я еще не переодета, кашеварю в одной комбинации, резинка колготок на талии скручена в противный валик. Вот они, лишние десять килограммов. Согласно рецепту, клубень следует разрезать на четыре части и жарить в масле до золотисто-коричневого оттенка. Брызги по всей кухне, шкворчит и пахнет. К черту все! Гости появятся через полчаса, опять ногти накрасить не успею. Вот если бы Роланд был откуда-нибудь… из Португалии, к примеру, тогда его звали бы Роландо, был бы у нее шанс задержаться с ним надолго? А как с португальцем обсуждать нюансы, хотя бы по поводу фенхеля, если б они общались на скудном английском? По телику — постоянный футбол, ноги на столе, и никаких забот. А ответы, ответы на глубинные вопросы? Например, эти ромашки на обочине, что в них такого важного? Сейчас объясню, опишу ситуацию. Я еду на велосипеде по знакомой дороге. Лето, эстонское, несколько лет назад. Отрезок шоссе с редким движением оторочен сосновым лесом, на некошеных обочинах растет все, что придает лету облик и запах — колокольчики, ромашки, земляника, клевер, тимофеевка, кошачьи лапки. Словно впервые в жизни ощущаю ветер, дующий только для меня, он как-то по-особенному ласково гладит меня. Очевидно, ветер уже знает — что-то происходит, какие-то перемены. А вокруг земного шарика дует один и тот же ветер? Один и тот же, раз в нем есть молекулы и атомы, значит, они могут долететь отсюда до Америки? В гостиную к Ким Кардашьян? Или в «Метрополитен Опера», где певец, возможно, сам Ферруччо Фурланетто в роли Филиппа в опере Верди «Дон Карлос» будет дышать тем же воздухом, что и я, стоя здесь на шоссе, вернее, тем, что от воздуха останется после меня, если по пути никто не вдохнет и не заглотит его? В этот летний день я после долгих лет дышу ветром перемен, через километр буду на распутье и вполне смогу сама улететь с ветром на все четыре стороны, но я разворачиваюсь, отвожу велик обратно в сарай и, возможно, только вечером сяду в автобус.
Нет! К этому сараю я не вернусь! Надоело вечно вести себя прилично и аккуратно возвращать вещи на свои места, так что велик я почти бросаю там же на обочине. Не стану пробираться тайком в этот сарай, не забьюсь в щель между пыльным шкафом — наследием мызных времен, и выпучившейся от времени бревенчатой стеной, чтобы на долгие годы поселиться там, как жук-точильщик. Хоть и хотелось бы. Оставлю на половине эту историю и лучше проверю, как там мой фенхель. Роланд, его полное имя Роланд Рохи, по-прежнему сидит на диване с книгой в руках! Как вообще человек, при этом, естественно, только мужчина, может за пятнадцать минут до прихода гостей спокойно читать, не теряя нити повествования, погрузившись в Древнюю Грецию или в диалог с каким-нибудь дохристианином? А мне вообще-то хочется, чтобы он тут сидел? Не особо… привлекателен, немного пухловат, но заметно, что прикладывает усилия, чтоб держаться, волосы приглажены и, что я вижу, надел свою самую выходную рубашку! Слава богу, без ненужного галстука. Он въехал сюда со всеми своими тридцатью четырьмя галстуками, и в один прекрасный день я не выдерживаю, во мне просыпается мстительная стерва, и я подбрасываю их под дверь квартиры его бывшей жены, — швыряю в физиономию звучало бы лучше, — ну как это можно, прожить в хваленом браке двадцать лет и не понять, что муж терпеть не может галстуки. WTF?* Разглядываю Роланда. Он не замечает, увлечен. Книга, которую он накануне вновь откопал в гараже в куче уже отсеянных, вроде бы о Сократе или о ком-то из этой же серии. Зачем снова и снова вспоминать старое — прежние времена, отжившие переживания? Сократ… он вообще-то пользовался за едой ножом и вилкой, причесывался, и если да, то чем? Судя по картинке, не похоже, чтоб причесывался. Какая мне польза от этих знаний, если мне нужен тот, кто скажет, готова рыба в духовке или нет? Для этого существует опыт, свысока заметят хозяйки. После двадцатого приготовления рыбы уже будешь сама знать. Я что, для этого живу? Читаю я немного, мало что знаю основательно, но у меня есть о щ у щ е н и е. Будто живу я на пятнадцать сантиметров выше уровня земли, плавно скольжу по жизни, вернее, над жизнью, над этими домовитыми и опытными хозяйками. Двигаюсь своим путем. И пусть он сидит на диване, этот Роланд. Пусть приходят эти гости. Моя жизнь все же там, в простенке между балками, в лучшем случае, в чердачной комнате со свежим ремонтом, где стены обработаны светлой морилкой, воздушные коричневого цвета занавески и голубоватая мебель. Возможно, там и начинается жизнь… или все-таки на велосипеде? В какой-нибудь теплый летний денек и лишь на мгновение. Только к этому надо быть готовой, прибрать в ящиках шкафа, выбросить старую одежду, все, что стало мало, ведь времени ждать, пока растают эти десять килограммов, уже не осталось. Повсеместно учат наслаждаться моментом, любить свое тело — но я не могу. Роланд, вон он сидит и читает, но и понятия не имеет, на что я способна. Он не знает, что я могу натянуть черные ажурные чулки, но вместо этого хожу в каких-то шерстяных рейтузах, что могу надеть платье в обтяжку, но вместо этого одеваюсь в треники и бесформенные кофты, что могу пригласить его в оперу, — хоть бы и на «Царскую невесту», — а вместо этого остекленело смотрю по телику всякую дребедень с выключенным звуком. Я могла бы жить, вот только эти лишние десять килограммов. Вот Роланд из-за лишних килограммов не парится, он преподаватель университета, литературовед, из приличной семьи, (кстати, я тоже из приличной семьи), он знает, что по утрам его ждет каша или яичница с беконом, обязательный кофе, белый или коричневый сахар, как когда. Ест-пьет, одевается, хватает свою папку и …
— В воскресенье мы могли бы… — начинаю я.
— Конечно.
— В любом случае.
— Без сомнения.
Ученый, блин. Но все же он довольно милый. Не мешает. Ничего не знает о штрипках для чулок. Непривередлив. Зависим от синтаксиса, семантики и финансирования науки.
— Жизнь такая многоплановая, — говорит он и вновь утыкается в книгу.
Роландо Грама** тоже не носил бы галстуков, но он полагает, что здесь, в этом холодном и темном северном краю достаточно яркой белизны рубашки, чтобы привлечь к себе внимание, и никаких тем для разговора не требуется. Он не прав. Нет, я не желаю больше иметь с ним ничего общего, на самом деле, я боюсь, боюсь его тем, не нуждающихся в словах, ему интересен только гибкий стан в кружевах. Но… я уже старая. И вот мы бредем с ним по мощеным улицам Порту, здесь оконные рамы тоже голубые, подъем в гору вызывает одышку, смахиваю со лба пот, ведь я уже СТАРАЯ, смеясь, останавливаюсь, высовываю язык и отдуваюсь, изображая собаку, старую собаку. Роландо по-своему мил, одной рукой он проводит по своей темной волнистой шевелюре, другой обнимает меня за талию, ничего, что удается обхватить ее только до половины, он хотя бы пытается, не правда ли, и хохочет, и тоже высовывает язык, стараясь добраться до моего уха. Ю ар соу кьют, шепчет он. И уже манит мороженщицу, уже находит на лестнице площадку, чтобы дать ногам отдых, уже помахивает газетой как веером, чтобы я могла освежиться. Еах, бат ай эм олд, шепчу я в ответ и пихаю его под ребра. Хохочем оба. Взявшись за руки, снова вперед, идем по Rua de São Bento da Vitória до смотровой площадки. Здесь в атмосфере полной безмятежности дует теплый ветер. Беззаботные работяги спокойно обедают неподалеку, на площадке клубится пыль. Позволяю Роландо провести себя сквозь поток беспечных туристов до балюстрады. Вид на красные крыши и протекающую через город реку Дуэро какой-то… убогий. Тусклый. Бедный. Граффити и грязь угробили историческую красоту, скажем так. Некоторым даже нравится жить в грязи. Но я здесь всего лишь гостья, на недельку, потом опять смогу вернуться к своим прибранным шкафам. А Роландо останется? Очевидно. Пусть себе спокойно остается, в своих джинсах, кожаных туфлях и белоснежной рубашке, по вечерам, насвистывая, по пути домой заходит к маме, где ужинает в компании соседок. Мануэла, самая молодая из маминых подружек, с утра сходила на рынок, купила рыбу и овощи, так что на столе дымится настоящее блюдо bacalhau a Gomes de Sa — треска с картошкой и луком. Едят, пьют, наперебой шумно рассказывают о своих сыновьях и их семьях — кто ссорится с женой, чей ребенок совсем от рук отбился, кто потерял работу. И тем не менее на кухне старого каменного дома чувствуется тепло, любовь и достоинство, та самая историческая красота.
— Кажется, что-то подгорело… — распахивает Роланд дверь в спальню.
Мать твою за ногу! Лэптоп летит из рук, покрывало мятного цвета в кучу. Кидаюсь на кухню. Синий чад почти до потолка. Вытаскиваю противень из духовки. По сравнению с обуглившимся фенхелем, лосось, ну, с уступками и оговорками… выглядит вполне сносно, даже подрумянившимся, почти золотисто-коричневым.
Э-эх, житуха.
2020
*WTF — аббревиатура в интернет-сленге, расшифровывающаяся как «what the fuck?» («что за чёрт?», «что за хрень?», «какого чёрта?») — Прим. перев.
**grama — «трава» на португальском, обыграна эстонская фамилия Rohi, что в переводе значит «трава». — Прим. перев.
Читать переводы полностью в журнале "Формаслов"