В санатории «Красноярское Загорье», мне посчастливилось повстречаться с земляком, с великим писателем. Встретившись с ним, я хотел попросить его рассказать о себе. Но потом передумал. Логичнее будет представиться самому.
Когда мы познакомились в спальной комнате, где размещались три фронтовика, он спросил меня:
- Александр, на каких фронтах вы проливали свою кровь?
- На фронт я попал, как и вы, добровольцем. Начал ее, будь она трижды проклята, с самого начала, с июня 1941 года, в 365-м мотострелковом Сибирском полку Западного фронта, где командующим был в то время генерал Георгий Жуков.
Первый раз был ранен под Ельней. Второй раз - под Волоколамском. За этот бой сам командующий фронтом мне, старшему сержанту, присвоил звание младшего лейтенанта.
Третье ранение получил уже на Украине, под Харьковом, воевал в 6-й танковой армии.
- Постой, постой, - сказал Алексей. - Газеты в то время писали, что 6-я танковая армия, с большими успехами, углубилась слишком далеко в тыл фашистских сил, оторвалась от своих флангов и тыла, попала в окружение и была пленена.
- Да, это так. Командующий нашей армией Маршал СССР С. Тимошенко, по моему, не был стоящим стратегом, применив тактику танковых сражений немецких вооруженных сил «свинья». Не учел фланги, сила которых была слабее силы немецких войск. 21 мая 1942 года я был тяжело ранен. Доставлен в полевой госпиталь. А на рассвете в госпиталь, находящийся в окружении, ворвались эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова». Эсэсовцы этой дивизии раненых красноармейцев в плен не брали, а добивали на поле боя. В этом госпитале они расстреляли всех тяжелораненых командиров Красной Армии. Попав в лагерь фашистов, я как ленинский комсомолец, да еще и доброволец, не находил духовных сил находиться в фашистском рабстве.
Ночью во время бомбежки мы с другом через воронку авиабомбы ушли из лагеря. На рассвете нас, разрисованных и спереди и сзади, тут лее поймали и заставили рыть себе могилу. Но мы умудрились задремавшему фрицу связать руки, заткнуть его лее пилоткой рот и опустить в нашу могилу, а самим уйти в лес.
- Александр, это лее ужас, кощунство, дикарский образ жизни, - говорит Алексей, - я удивляюсь, как тебя не расстреляли эсэсовцы там, в госпитале?
- А спасла меня стриженная голова и уже зажившая рана, - ответил я.
- Теперь ваша очередь, - сказал я, - вести перекрестный огонь. А потом расскажет Женя.
- Ну ладно, если просят друзья-однополчане, то потрепаться я всегда горазд, - сказал он. - Я даже не мог в то время и подумать о том, что когда-то напишу книгу о страшной войне. Александр, я тоже чуть было не попал в плен. Уже слышу сзади крики фрицев и стоны тяжелораненых красноармейцев, добиваемых эсэсовцами из дивизии «Мертвая голова». Я, прикрываясь темнотой наступающей ночи, дымом и копотью горящих танков, пополз по примятой траве, пахнувшей сломанными ландышами и ромашками. В потемках наткнулся на ноги уползающего к обрыву тихо стонущего офицера. Определил я его по хромовым сапогам в «гармошку».
А фрицы уже орут рядом:
- Русс, русс, капут!
Я как могу волоку командира под яр. И у воды в густом тальнике мы притиснулись к сырому илу и ждем. Я развернулся лицом к обрыву, приготовил ППШ к бою. Затем крик фрицев стал удаляться, но автоматные очереди все еще трещали.
Подождав еще немного, я снял с себя плащ-палатку, затащил на нее стонущего командира. Отцепив от автомата ремень, прикрепил его к плащу и потащил по берегу вдоль реки.
При свете луны, проглянувшей сквозь разрывы туч, увидел на воде у берега болтающиеся брусья. Я смастерил плотик, уложил на него раненого и поплавил вниз по течению.
Добравшись до какой-то деревушки, пошел в разведку. В потемках дошел до двора, огороженного частоколом. Во дворе залаяла собака. На стук в калитку вышла пожилая женщина, прикрытая шалью. Она помогла мне дотащить командира до калитки. И мы с горем пополам затащили его на чердак. Эта удивительно добрая женщина принесла бинты, стрептоцид, марганцовку. Обработала рану, наложила повязку,, принесла нам молока и хлеба и сказала:
- Будьте осторожны, немцы в соседнем селе.
На вторую ночь к нам зашли разведчики инженерно-саперного батальона и помогли мне довести комбата до санбата. Став на ноги, комбат принял батальон, а на меня подал рапорт о награждении и присвоении мне младшего лейтенанта.
- В тяжелых боях я был тяжело ранен и доставлен в госпиталь, - начал я. - Мне везет на добрых женщин, и здесь меня встретила очень милая, доброжелательная медсестра, похожая на ту женщину, которая оказывала необходимую помощь раненому комбату там, на чердаке. Дальше я расскажу.
После операции, а особенно после наркоза, я умирал, а она не позволила расстаться с моей непутевой жизнью, с жизнью, не видавшей материнской ласки. Эту милую и очень красивую медсестру я уберег от ублюдка. А было так.
Я эту медсестру узнавал не по лицу, а по ее бархатному голосу. Я видел, как она пошла к ручью с ведром за водой, а за ней тут же отправился старшина Рябоконь, «бандера», как его заочно звали красноармейцы батальона. Я понял, что тут дело «пахнет табаком». За этим бандеровцем ходили слухи, что как племенной бык кидается на корову, так и он кидается на женщину.
Я подошел к сосне, у которой макушка была срублена миной или снарядом, прижался к ее стволу спиной и при тусклом свете луны из-за туч вижу медсестру, нагнувшуюся с ведром к ручью, и двинувшуюся тень старшины к медичке. Я кинулся от сосны со злобным криком, перебивая крик медички:
- Старшина, что вы, помогите!
Я подбежал, рванул за хлястик шинели, оторвав его, и этим хлястиком заткнул его похабный рот. Он выплюнул его изо рта, с матом отшвырнул мое тело, не сравнимое с его упитанным. Выхватив пистолет, взвел курок и кричу:
- Застрелю, ублюдок! Прочь от медсестры! Если еще раз такое повторится, на месте преступления как предателя пристрелю.
- Ну ладно, ладно, младший лейтенант, я ведь пошутил.
Медичка отошла от нас и ушла с пустым ведром. Я оставил старшину, а сам догнал медичку, взял из ее рук ведро и открыл рот, чтобы спросить ее имя. Я увидел в ее прекрасных больших голубых глазах море слез.
- Ты что, милая, он тебя обидел? - спросил я.
- Если не вы, то обидел бы. И я вас больше никогда не увидела бы. Огромное вам, командир, спасибо. Я никогда этого не забуду.
Я вернулся к ручью, зачерпнул воды, и мы молчком пошли к медпункту.
На рассвете, когда серебряный свет луны еще освещал вершины деревьев, делая их ярко-зелеными, наш батальон принял бой.
Сначала нашу передовую линию обработала фрицевская артиллерия. Затем вдоль окопов пронеслись бомбардиров щики, потеряв одного, а его экипаж взяли в плен.
Я не помню, как меня стукнула фашистская пуля, которая до этого обходила стороной. Очнулся уже в палате госпиталя весь в бинтах, которые мешали мне видеть, и я хотел рукой стянуть их с глаза, но от нестерпимой боли вскрикнул. Ко мне подошла медсестра, осторожно нежными пальчиками отодвинула сползший бинт с моего глаза, положила книжку рядом со мной и тихо спросила:
- Ну, как вы?
Я постарался бодро ответить:
- Ничего.
Она озабоченно и смешно сдвинула брови, которые никак не сдвигались. Я попросил воды, чтобы хоть как-то удержать милую девушку возле себя. Она принесла кружку воды. Я потянулся рукой, но она отстранила ее и ловко подсунула мне под голову свою мягкую ладонь и приподняла меня или только голову, я уже не помню. Я выдул полную кружку воды, хотя пить не особенно хотелось. Она спросила:
- Вам дать снотворное?
- Нет, — испугался я. Мне так хотелось смотреть одним глазом на эту милую сестру. - Я спать не хочу, я уже наспался вдоволь.
- Тогда лежите спокойно.
Она взяла книжку и продолжила читать. Я чуть шевельнулся, она подошла ко мне. Положила ладошку на мой горячий лоб, как будто всего меня накрыла этой прохладной и мягкой-мягкой ладошкой. Я вспомнил детскую загадку: «Что на свете мягче всего?». Это же ладошка!
- Ну, как вы? - спросила она.
- Ничего, - ответил я, злясь на себя, что ничего другого не могу сказать. - Вы... вы какую книжку читаете?
- «Хаос» Шархинзаде, читал?
- Нет, «Хаоса» я не читал. А вот «Намус» читал. Это вроде бы тоже Шархинзаде.
- По-моему, да.
И чтобы как-то ее задержать, я заторопился:
- Я много книжек читал.
И мне за такое хвастовство стало стыдно. И я подумал, что она будет презирать меня и сейчас лее уйдет. Но она не уходила, а стояла спиной ко мне и я слышал ее дыхание.
- Вам, может, почитать? - спросила она.
- Ой, пожалуйста! - обрадовался я.
- Ах, нельзя, свет будет мешать и вам, и вашему соседу, тяжелораненому. Давайте лучше пошепчемся, а? - сказала она.
- Чего?
- Ну, поговорим шепотом.
- Давайте, - сразу зашептал я.
- Вы откуда? - наклонилась она ко мне.
- Сибиряк я, Красноярец.
- А я здешняя, Краснодарская. Видите, как совпадает: Краснодар - Красноярск, - соврала она.
- Ага, совпадает, - тряхнул я головой. - А как вас звать?
- Света.
- Как, как?
- Ну, Света, а вас?
- Александр.
- Как ты сказал? Давайте, я перебинтую и бинт заменю. И бороду сбрею.
Она осторожно, как младенца, распеленала меня, увлажнила бинт, чтобы его без боли отсоединить от ран. И когда мой нос и оба глаза освободились от повязки и я увидел тусклый свет от закопченного стекла лампы, заправленной соляркой, которой заправляют Т-34, услышал вскрик:
- Ой, это вы, товарищ командир?
Как только она сбрила бороду и развязала бинт на глазах, ойкнула и со слезами на своих милых голубых, как ясное солнечное небо, огромных глазах нежно прижалась к моему испуганному от неожиданности лицу:
- Сашенька, родной ты мой, ты ли это?!
- Милый доктор, откуда вы меня знаете?
- Во-первых, я не доктор, а медсестра, а во-вторых, мы с вами давно знакомы. Ты помнишь ту женщину там, на чердаке, лечившую комбата, и сестру, закутанную в шаль, с ведром у ручья? - утирая слезы косынкой, спускающейся с тоненькой шеи милой медсестры, шептала она.
- С меня довольно!
Я обнял ее милое хрупкое, как будто сто лет близкое мне тело своей здоровой рукой, заикаясь, прошептал:
- Теперь я тебя узнал.
И я попросил ее наклониться ко мне. Прижав свои губы к ее горячему уху, чмокнув, прошептал:
- Света, как ты тут оказалась? Я лее тебя потерял, - говорю я. - Я тебя люблю!
- И я тебя, - прошептала она.
- Что - меня? Презираешь? - с обидой спросил я.
- Да нет, нет, - и, склонившись ко мне, оглянувшись на закрытого с головой простыней тяжелораненого соседа, поцеловала меня в потресканные трясущиеся губы. А зубы мои выбивали дробь, как будто я на Ангаре в пургу при сорока-градусном морозе бреду на лыжах.
- Люблю, люблю, люблю тебя, мой Саня. Ты бы знал, как я тебе благодарна за тот геройский поступок там, у ручья, при тусклом свете луны, выглядывающей из грозовых туч. Там ты уберег меня от пьяного старшины. После такого осквернения и позора я не смогла бы дальше жить, - шепчет она.
- Так это опять была ты, моя радость? - прошептал я.
А меня потом перед боем старшина спросил:
- Земляк, - а мы с ним были действительно земляки- сибиряки, только он с алтайских чудесных гор, - младший лейтенант, ты в самом деле пристрелил бы своего земляка?
- Да, старшина.
Он мне ничего не сказал, молча ушел к ребятам. Красноармейцы меня спрашивали:
- Товарищ командир, а почему наш старшина стал таким угрюмым?
В его рюкзаке я нащупал противотанковую гранату.
Он действительно ходил, как туча дождевая, ни с кем не разговаривал, по-видимому, его мучило чувство ответственности перед своей совестью.
Во время боя с «тиграми» старшина проявил героический подвиг сибиряка. Когда прорвавшийся немецкий танк утюжил нашу траншею, угрожая расчету ПТР, старшина на моих глазах пополз навстречу танку с рюкзаком на спине.
Я-то знал, что в его рюкзаке лежит противотанковая граната с запалом, громко крикнул:
- Старшина, отставить!
И показал рукой оглянувшемуся старшине, чтобы он отполз от гусениц танка, не подумав, что отползать-то и некуда было. И тут взрыв...
Пришел в сознание я не сразу, медленно. Внутри меня происходила непонятная трудная работа, а мозг ненадолго включался. Мне душно, все от меня отдалялось, проваливалось, кругом тишина. Я напрягся и открыл глаза.
Посреди палаты было светло. Я долго смотрел туда, боясь закрыть глаза, чтобы снова не очутиться в темноте. На стене горела лампа с закопченным стеклом. Мне почему-то стало приятно.
Под лампой на стуле спиной ко мне сидела в белой косынке медсестра. Она читала книгу. Темные волосы выбивались из-под косынки на ее остренькие плечи. Шелестели страницы. Я смотрел на нее. Мне хотелось пить, но я боялся вспугнуть ее. Мне было до жалости приятно смотреть на нее и хотелось плакать. Я ведь как захмелевший, а русские хмельные всегда почему-то плачут или буянят.
И чем дольше гляжу на медсестру, тем больше охватывала эта умильная жалость и оттого, что вот медсестра читает, а я снова вижу все это, вернувшись невесть откуда. И, наверное, заплакал бы, но тут медсестра обернулась. Я отвел глаза и полуприкрыл их. Я слышал, как она отодвинула стул, как повернула на лампе абажурчик и мне стало светлее. Слышал, как она идет ко мне. Все слышал, но маскировался, сам не знаю почему.
Став возле меня, она склонилась. И тут я увидел знакомые мне темные огромные глаза, разлетевшиеся на стороны брови той чумазой медички, которая лечила комбата на чердаке крестьянского домика. Но там она мне показалась пожилой женщиной, с морщинами на лице. В кармане белого халата виднелся, как и там, на чердаке, градусник с обвязанной бинтом верхушкой. На ней была, как и там, та же кофточка, завязанная черной тесемкой, как шнурок у ботинка, двумя петельками. А на щеке я вижу ямку, ту же ямку, которую я видел на грязной щеке там, на чердаке. Я все-все увидел разом, хотя в палате горела лампа всего лишь семилинейная, с закопченным стеклом да с абажуром из газеты. Но мне казалось, что ее освещал еще какой-то свет, который озарил всю ее.
- Ну, как вы? - услышал я милый голос.
- Ничего, - ответил я.
Она подала мне кружку воды. Я потянулся здоровой рукой, но приподняться не смог. Она отстранила мою руку, ловко подсунула мне под голову свою ладонь и приподняла ее. Мне пить и не особенно хотелось, но выпил полную кружку.
- А теперь лелейте спокойно. После наркоза требуется покой.
Она села на стул в пол-оборота ко мне, готовая прийти на помощь в любую минуту. Я чуть шевельнулся и она подошла и положила ладошку на мой горячий лоб и как бы накрыла меня всего этой прохладной и мягкой-мягкой ладошкой. Мне сразу сделалось легче, нервная дрожь, смятение, духота палаты и покинутость оставили меня, отдалились, утихли.
- Ну, как вы? - Опять спросила она.
- Ничего, - ответил я, ругнув себя за то, что других слов на ум не приходило. - Ничего, - повторил я.
И чувствую, что она шевельнула ладошкой, что вот-вот снимет ее с моего лба и уйдет. Я сглотнул накатившуюся слюну и пошевелил пальцами руки. И она заметила, спросила, ласково гладя мои скатавшиеся кудряшки:
- Вам плохо?
- Нет, нет. Вы... Вы какую книгу читаете? - спросил я, стараясь хоть как-то удержать ее возле себя.
- «Дети капитана Гранта». А написал ее Жюль Верн, - ответила она.
- Я Жюля Верна много читал, а вот Гранта и не читал.
Она села на край койки и тихо проговорила:
- Давай будем шептаться.
- Чего? - я подумал, что она потешается надо мной.
- Разговорами мы мешаем спокойно отдыхать больным, - прошептала она мне на ухо. - И что же вы читали Жюля Верна?
- Я читал «Остров сокровищ», «Таинственный остров», «Пятнадцатилетний капитан», «Двадцать тысяч лье под водой», «Пять недель на воздушном шаре».
- И когда вы успели столько много прочесть? Сколько вам лет? - шепотом проговорила она в мое ухо.
- Ой, - дернулся я головой, - щекотно.
- Ну уж и расщекотала мальчика! - прошептала она в мое ухо.
- Я в семь лет прочитал «Педагогическую поэму» нашего любимого учителя и воспитателя Макаренко. «Как закалялась сталь» Николая Островского читал ночами. Дежурная по три раза гасила свет в спальне. А еще я читал «Красные дьяволята», а вот кто их написал, я уже и не помню.
И мы стали шептаться. Я был рад несказанно. Напрягал свой разум до предела, чтобы вспомнить что-нибудь для разговора с милой медсестрой. И я спросил:
- Света, ты действительно Света?
- Да ты что, Сашенька, ты меня, свою школьную любовь, не признаешь? Это у тебя после наркоза, так бывает.
- А откуда вы, доктор? - спросил я.
- Да я сестра, твоя Света, Саня мой.
- Я сибиряк, Красноярец.
- А я здешняя, Краснодарская.
- Видите, как совпало: Краснодар - Красноярск, - говорю я.
- Ага, совпало. - И она нежно запустила свои пальчики в мои кудряшки.
- Ну вот мы и познакомились, - сказала она тихо и по-чему-то опечалилась.
«Не сделал ли я опять что-нибудь неловкое?» - подумал я.
- А теперь помолчим. Вам еще нельзя много разговаривать. Вам поспать бы.
- Нет, мне уже хорошо, - запротестовал я.
Когда я проснулся и глянул на окно, то увидел плач оконных стекол, криво текут капли, за окном видна черемуховая ветка, вся усыпанная круглыми светлыми каплями. Я глянул на лампу, которую забыла погасить Света. Где она сейчас? Сменилась или нет?
Как только я окончательно очнулся от наркоза, стал заниматься только своей прической. В деревне меня бабушка стригла наголо ножницами. В детдоме всех обрабатывали машинкой, в ФЗО пытался отрастить чуб, но дальше вершка дело не дошло - обкорнали. Рука моя левая висит, словно чужая, мертвая рука. С утра я ждал Свету. Перед сном вышел из палаты и стал искать ее по палатам. Один больной, зная, кого я ищу, сказал:
- Лейтенант, а сестрицу перевели в операционную. И дежурит она через сутки.
- А мне хоть через трое!
- А зовут ее Светой.
- По мне хоть Маргариткой!
- И ошивается возле нее один капитан с усиками.
- По мне хоть генерал!
Коридор слабо освещают повешенные на стены керосиновые лампы с побитыми стеклами и без них.. Пахнет карболкой, йодом, хлороформом и кровыо. Не встретив Свету, я ушел в палату.
Проснулся от крика танкиста. Он мечется:
- Горим! Братцы, в нижний люк! Горим! Братцы, не бросайте!
Я увидел Свету с подносом с мензурками. Ее не видел с того самого раза. Поспешно вскочил с кровати.
- Здрасте!
- Здравствуйте, здравствуйте, - мимоходом бросила она. Положив ладонь на лоб танкиста, пожаловалась:
- Ах, ребятишки, как я устала, если бы вы знали!
А танкист сразу утих. Я-то знаю и помню прикосновение этой ладони. «Лучше всякой процедуры, даже лучше всякого лекарства», - рассуждаю я.
- Ну, я пойду, - вздохнула она. - Вы у меня молодцы! - Света поочередно потрепала меня и танкиста по отросшим волосам. - Хуже будет - зовите.
Конец шестнадцатой части
Продолжение в следующем выпуске.
Подписывайтесь на канал, будет интересно