Продолжение:
Одну из причин, определенных нами в качестве второстепенных (запрет на употребление зайчатины) мы рассмотрели (см. Часть III) Перейдем к рассмотрению остальных.
Первая из них (в порядке, данном летописью) – положение ислама о многоженстве, которое, если верить летописцу, пришлось весьма по душе «блудолюбивому» Владимиру. Многоженство до крещения было свойственно и славянам, что однозначно подтверждается, в частности, и самой ПВЛ, и другими средневековыми источниками (см. напр. ПВЛ: «… оумъıкаху женъı собѣ . с неюже кто съвѣщашесѧ . имѧху же по двѣ и по три женъı…»). Казалось бы, этот момент является благоприятным для ислама. Но только на первый взгляд. Социальное и имущественное расслоение древнерусского общества в конце I тысячелетия достигло такого уровня, когда рядовой его член уже вряд ли мог позволить себе иметь более одной жены. Так что практического смысла в том, чтобы продолжать официально придерживаться полигамного брака не было. Что же касается так называемых элит, то даже после принятия христианства запрет многоженства на бытовом уровне вполне возможно было и обойти.
Гораздо серьезнее, чем это может показаться на первый взгляд, было утверждение мусульман о том, что «… на семь свѣтѣ . аще буде кто оубогъ . то и томо». Причем именно потому, что в точности совпадало с языческими представлениями славян о загробном мире. Грубо говоря, славянин попадал в загробный мир настолько же материально обеспеченным и имея тот же социальный статус, что и при жизни. Отсюда происходит традиция, характерная практически для всех народов, класть в могилу умершего сопроводительный инвентарь: оружие, утварь, посуду, еду, одежду и т.д. для того, чтобы обеспечить усопшему безбедное существование в «иной жизни».
Личная свобода при жизни также была непременным требованием для обеспечения посмертного свободного статуса. Как полагал в свое время Любор Нидерле, значительная часть почитавшихся славянами низших «демонов» являлась душами умерших предков (Нидерле Л. Славянские древности. М. 2015. с. 380-381). Если продолжить это рассуждение, то получается следующий логический ряд:
- Родители, несущие ответственность за своих детей при жизни, обязаны оказывать им помощь и из иного мира, из «нави».
- Став рабом, человек лишается всего человеческого. У него не может быть семьи и, следовательно, потомков.
- Для того, чтобы сохранить за собой право заботиться о своих потомках и после смерти, не лишить их родительской помощи из мира мертвых, человек должен умереть свободным.
Это заключение, разумеется, чисто умозрительное, однако оно имеет право на существование. Уже упоминавшийся нами Видукинд Корвейский писал, в числе прочего, что «Славяне пренебрегали любыми бедствиями ради дорогой свободы и сражались против угрозы рабства» (Видукинд Корвейский. Деяния саксов. II : 20.).
Но формирующееся феодальное общество требовало закрепление за государством и нарождающимся классом феодалов основного средства производства – земли. Непосредственных же производителей – крестьян (смердов) можно было заставить работать на собственника земли только путем личного, внеэкономического принуждения. Таким образом, нарождался класс крепостных крестьян, лишенных, во-первых, личной свободы, и, во-вторых, значительной части производимого ими прибавочного продукта.
Поскольку феодальные отношения в Древней Руси находились на начальном этапе своего формирования, то отношения владелец – зависимый еще не обрели силы привычки, не стали элементом обычного права и не были оформлены законодательно. Естественно, что при сохранении традиционной языческой религии с ее представлениями о загробной жизни ни о каком дальнейшем развитии таких отношений не могло бытии и речи. Даже спустя не одно десятилетие после официального крещения периодически возникали бунты и люди, отвращаясь от христианства, пытались обратиться к старой вере. Так, например, во время голода в Ростовской земле, жители Ростова, поверили и пошли за двумя волхвами «… и привожаху к нима сестръı своӕ . мт҃ре и женъı своӕ…», и только доверенному лицу князя Святослава Яню Вышатичу удалось остановить бунт (Лавр. с. 122-123).
Впрочем, судя по записи, эти двое были, скорее всего, не волхвами, а мошенниками, но, тем не менее, 300 человек им поверили именно как волхвам.
В этих условиях требовалась именно перестройка религиозного сознания, смена представлений о загробной жизни. С этой точки зрения эсхатологическое учение христианства о посмертном воздаянии представлялось просто идеальным вариантом в сравнении с исламом.