Немного отдохнув на полубеллетристическом Аствацатурове, взялся наконец-то за «Дом листьев», который простоял на полке год с тех пор, как его подарили мне на 33-летие. Впечатления после пятидневного прочтения противоречивые, ибо есть соблазн воспринимать роман Данилевского всего лишь как литературную игру, очередной постмодернистский эксперимент по конвергенции элитарной и жанровой прозы. К тому же суггестивный эффект от этой книги вовсе не столь силен, как обещал Дмитрий Быков, – не только безоглядный популяризатор Данилевского в России, но автор предисловия к «Дому листьев» и даже переводчик его первых сорока страниц.
Читателю, знакомому с «Бледным огнем» - наряду с «Пниным» лучшим англоязычным романом Набокова, стилевые и умственные экзерсисы Данилевского покажутся второразрядным заимствованием: во времена Набокова роман, сделанный в форме подробного комментария, постепенно становящегося все более безумным, и разрешающегося в симметричном комментируемому тексту лаконичном финале, был внове, сейчас все это кажется попыткой автора-постмодерниста выделится из писательской массы и не более того. К тому же «Дом листьев», как и «Бледный огонь», но уже нарочито и открыто, становится размышлением о границах психической нормы и сползании рассказчика в безумие.
То, что Данилевский в «Доме листьев» изо всех сил пытается испугать читателя, но делает это как Стивен Кинг, как жанровый автор, создающий высоколобую позу (для этого нужны многочисленные вымышленные цитаты из реальных книг знаменитых философов, искусствоведов, психоаналитиков, среди которых, не много не мало, - Хайдеггер, Деррида, Камилла Палья, Юнг и множество иных авторов) идет роману в безусловный минус. Бывалого читателя способно испугать скорее «Хладнокровное убийство» Капоте, чем история о стремительно расширяющемся доме – угрозе для своих хозяев и гостей.
Однако, порой роман берет за горло, когда проявляется, как на фотопленке, многомерный смысл главной метафоры романа Данилевского – образ дома (ведь название можно перевести и как «Дом листов»), это и Бог, и юнгианское нуминозное, и скандинавское мифологическое древо Иггдрасиль, которое старше мира, и сам мир, но уже без Бога и потому без смысла, превратившийся в лабиринт пустоты, беспощадно засасывающий своих обитателей. Но прежде всего дом на Ясеневой улице – это сам роман, это текст, построенный нелинейно, с многочисленными комментариями и комментариями в комментариях, изобилующий полиграфическими новшествами (издать книгу с такими прибамбасами – подвиг для издательства).
Подобно героям, блуждающим и теряющимся в доме-монстре, дезориентируется в тексте и сам читатель, ибо пред нами – неиерархическая ризома, если и дерево, то весьма специфическое. Данилевский, быть может, сам того не желая, делает свой текст изоморфным постмодернистскому мирозданию – сетевым, горизонтально организованным, децентрированным (прямо по заветам Деррида), одним словом – минимально метафизическим. Важно, что этот дом, а значит и текст романа, и сама постмодернистская картина мира предстают угрозой для психического здоровья человека (и персонажей, и главное – читателя, что неоднократно декларируется в «Доме листьев»).
Данилевский своим романом ужасов, этим интеллектуальным хоррором, который может испугать лишь неподготовленные или очень впечатлительные мозги, по сути дела деромантизирует постмодернистский пафос всеобщей эмансипации от метафизики, Центра, Отца, Трансцендентного Смысла, показывая, какие угрозы таятся во всеобщей десакрализации мира. Десемантизированный мир без Бога становится бесконечным жутким лабиринтом, где в роли Минотавра выступает бессознательное его гостей, потому роман и берет за горло, что в главной его метафоре сходятся мифологические, философские и литературные аллюзии (а также кинематографические – от «Соляриса» и «Сферы» до «Сияния» и «Нечто»).
Вообще влияние визуальных искусств, прежде всего кино и фотографии в «Доме листьев» огромно: не даром сама книга представляет собой комментарий именно к фильму, а не к поэме, например, как в «Бледном огне». Образы, терроризирующие читателя своей иррациональностью и необъяснимостью, несводимостью к единой интерпретационной схеме, возможно, будут сниться тем читателям, которые любят современные фильмы-хорроры о безлюдных домах и таинственных видеозаписях (привет «Ведьме из Блэр» и серии «Звонков», на что указывает Быков в предисловии). Псевдодокументализм, тщательность в создании автором жуткого эффекта, суперпопулярность метафорики «Дома листьев» в американском общественном сознании чрезвычайно симптоматичны для нашего времени.
Роман Данилевского предлагает порассуждать еще об одной проблеме современности, и именно – ее зацикленности на ужасном, жутком, стремлении пугаться, бояться всего и вся, что позволяет деятелям масскульта зашибать колоссальные деньги. Вызвано это, на мой взгляд, именно онтологической пустотой, образовавшейся в душах и социальном сознании вследствие истребления метафизических ориентиров (религиозных, эстетических, этических, философских), предпринятое жрецами постмодернизма. Именно эта пустота, эта онтологическая бездна бессмысленности существования при перспективе смерти для каждого человека, и пугает людей прежде всего. Это именно то Ничто, в которое на Востоке считается животворным и в котором принято растворять свою индивидуальность.
Но для западного человека, в чьем сознании тысячелетиями зрели семена христианства, это исчезновение индивидуальности, уникальной личности без следа может внушать только невыразимый ужас. И именно об этом ужасе перед бездной, какой стал мир без Бога, без смысла, без надежды и написал свой роман Марк Данилевский, который при всей своей художественной вторичности и многословии по отношению к куда более лаконичному «Бледному огню», способен напомнить человеку об утраченной онтологической Родине, поруганной постмодернизмом, которой было и всегда останется Небо.