Наш блок № 13 состоял из узников, бежавших из лагерей, и евреев.
При наступлении тепла нас, беглецов, из этого блока на работу из-за боязни побега не водили. Нас использовали внутри лагеря то на уборке, то на разгрузке грузовых машин, то на погрузке их отходами. Очень часто приходили грузовики с тюками и коробками и еще с коваными ящиками.
Однажды, разбирая привезенные вещи, я головой нечаянно уперся в голову узника, наклонившегося к манаткам. Он открыл рот, хотел отблагодарить меня матом. Все вздрюченные, голодные, с незажившими фронтовыми ранами и ранами судьбы. Одним словом, с ненормальной психикой. Я смотрел на его открытый рот со знакомой золотой коронкой не на переднем, а на коренном зубе. От неожиданности и радости обхватил его голову, прижал ее к себе и прошептал:
- Борька, друг ты мой, где ты был?
- А ты, мой боевой командир, где был? - тоже обрадовавшись встрече, прошептал Боря.
Но подошедший шеф нас растащил, отвел меня к столу, где стояли коробки. Шеф из всех коробок высыпал на стол содержимое и мне показал, как глухонемому, пальцем ткнув в каждую золотую фигурку и в коробки пустые. Я понял его и принялся рассортировывать: коронки - в одну коробку, часы — в другую, ожерелья — в третью. Шеф все стоял и смотрел на мою работу. Потом похлопал по плечу и сказал:
- Зер гут!
И вышел. Тут же вернулся, дал мне завернутый в газету бутерброд, отошел к другим столам. Развернув газету, отломив половину кушанья, повернулся к столу Борьки и молчком подал ему.
Принявшись за работу, откусывая бутерброд, положенный на край стола, я глянул с благодарностью на шефа у дальнего стола. Он, оказывается, наблюдал за мной и, увидев мой взгляд в его сторону, покивал головой в знак одобрения.
И так мы с Борисом, моим отличным пулеметчиком взвода, разбирали награбленное добро у евреев в периоды погромов. А шмотки еврейских семей поступали ежедневно.
Мы с другом с огромным удовольствием покидаем этот блок, битком наполненный узниками, вонью параш и спертым воздухом, от которого и уши пухнут.
Переводчик с автоматчиком вызвал нас по номеру и увел в тот зал, где вчера разбирали шмотки еврейские. Шеф с переводчиком наказали нам, что надо делать, и ушли, замкнув дверь. Мы остались одни. Боря, зацепив горсть золотых колец в коробке, принялся пересыпать из одной ладони в другую, приговаривая:
- Вот, товарищ младший лейтенант, сегодня я король золотого королевства. Вот мое могущество, Саня.
И он с шумом и бряканьем вывалил кольца на стол.
Я предупредил Борю:
- Смотри, друг, не называй меня командиром Красной Армии, а то эти рыжие нацисты быстро голову открутят, как они откручивали там, на Украине, в полевом госпитале.
- Саша, мне ведь чуть было не открутили тоже голову.
И мы, разбирая золотые побрякушки, вслух вспоминали сложные ситуации на фронте и в плену.
- Я не помню, - говорит Боря, - как меня привезли в палату санбата. Когда занесли в эту украинскую хату, я уже был на том свете. Открыв глаза, вижу мертвецов в боевом одеянии вокруг меня. А потом вижу: с гамом врываются мертвецы, у которых вместо голов черепа. Один из них подбежал ко мне, ухватил за мои курчавые волосы, а они у меня... да ты знаешь, еще шутя называл меня барашком. А этот нацист, рыжий ариец, так рванул за эти давно не мытые, вздыбленные темные волосы, крикнул:
- Юде, комиссар!
От боли, от крика этого гада я вмиг возвратился из ада на белый свет. И очутился...
- Опять в аду, но не в потустороннем, а в настоящем фашистском, - продолжил я рассказ Бори.
- А эсэсовец с черепом на пилотке, - говорит Боря, - тащил меня за волосы по полу одной рукой. А тащить такую тушу одной рукой ему было невмоготу и он второй рукой ухватил меня за гимнастерку, а в кармане зашуршала моя красноармейская книжка. Он отпустил мою взлохмаченную голову, вырвал из кармана книжку, посмотрел в запись, как баран на новые ворота, бросил ее тут же на пол, крикнул, плюнув в мою голову. Ко мне подбежали (у немцев команды выполняются четко, быстро, на бегу, не как у нас: с чувством, с толком, с расстановкой) два фрица и оттащили меня в сторону.
- Итак, Боренька, жизнь еврея спасла русская красно-армейская книжка, - сказал я.
- Так же, Саня, как и твою жизнь красного командира спасли подстриженные волосы, - продолжил Боря.
Открылась дверь, вошел переводчик с офицером в черной эсэсовской форме со свастикой, черепом человека и ниже - две перекрещенные кости конечностей на пилотке и рукаве пиджака, засученного до локтя. Он что-то наказал переводчику и вышел, замкнув за собой дверь. Я спросил переводчика-еврея по имени Миша:
- Миша, а где наш добрый шеф?
- А ты, мой друг, мой бедный узник, разве не знаешь истину: доброй души человек долгое время не может находиться в среде негодяев и подлецов. Наш добрый шеф был вызван в управление, - сказал с сожалением переводчик.
- Миша, почему тебе не уйти из этого пекла? - спросил я его.
- Друг ты мой бесценный, уйти-то из этого пекла я могу и уйду только тогда, когда перейдет границу Красная Армия. А сейчас, когда Гитлер взбудоражен растерянностью своих офицеров, когда жандармерия и полиция хватают каждого встречного-поперечного, уходить смысла нет.
- А что, Миша, на фронте у немецкой неуязвимой армии не совсем порядок? - спросил я переводчика.
- Ты что, друг? - говорит он, - какой порядок, фрицы бегут по всему Восточному фронту. А еще беспокоят британцы на Западном фронте. А тут американцы-трусы. Они ведь боятся Красной Армии больше, чем Гитлера. Они помалкивали, пока гитлеровские армии били Красную Армию. А сейчас, когда Красная Армия перешла от оборонительных боев к наступлению, США по просьбе вашего Верховного Главнокомандующего Сталина открыли второй фронт. Разумеется, не живой силой, а техникой.
- И ондатровой тушенкой, - подсказал я.
- Да, да, - говорит он. - А еще для комсостава - курьи ножки.
Закончив разбор и сортировку награбленных ценностей, эсэсовцы всех узников, принимавших участие в сортировке, а также на разгрузке автомашин, доставивших все награбленное в погромах, уничтожали сожжением.
Из нашего блока № 13 каждую ночь выводили по 25 узников. Пришла и наша очередь.
Нас строем повели по длинному коридору. У дверей остановили, донага раздели, загнали в блок, где от топок стоит нестерпимая духота и жар. Автоматчики стиснули нас с двух сторон, облили холодной водой из шланга. И в это время раздалась сирена воздушной тревоги. Шеф с охраной ушли, по-видимому, в бункер.
И только закрылась дверь, как мы услышали гул авиамоторов, огонь зениток. Помню оглушительный треск потолка. И я потерял сознание..
Мы с Борисом оглохшие, засыпанные осколками разбитого потолка, прижатые потолочной плитой, выкарабкались из-под плиты и в пролом стены, расцарапав голое тело о рваные выступы в дыре, вылезли за стену.
Нас осветил и ослепил свет прожекторов. Мы пролезли через воронку от авиабомбы под разбитой проволочной стеной, миновав разбитую бомбой сторожевую вышку, ушли к темнеющему лесу, освещенному выглянувшим из-за туч круглым месяцем.
Шли лесом, пока держали наши тощие ноги. Упали, выбившись из сил, которых практически и не было. Мы плотно прижались спинами, скрючившись, уснули. И я вижу сон и слышу мамин милый голос:
— Сынок, не высовывай голову из-под половика, прогревай ее хорошенько.
Мама выгоняет из моего тела болезнь прогреванием над горячей, сваренной в чугуне картошкой.
Почувствовав на своем теле горячие лучи, я открыл глаза и вижу, хоть и на чужом небе, горячие ласковые милые лучи солнца. Вскочив на ноги, почесал ноющую спину, изъеденную за ночь комарами, о ствол сосны, разбудил Бориса с волдырями на боках от гнуса, проговорил:
- Вставай, Боря, надо во что-то одеть наши мостолыги.
- Саня, а где мы достанем манатки на наши кости? - спросил Борис.
Мы пошли к болоту, напились воды, стоящей между кочек, и, отмахиваясь от наседавших на голые наши тела комариных туч, нарвали пласты мха, сломали тальниковые пруты, содрали с них волокна кожуры. Эти волокна запоясали вокруг поясницы, на них навесили пласты мха и отправились по краю леса, сопровождаемые веселыми птичьими голосами и знакомым цоканьем рыжих белок, убегающих с земли, покрытой ягодниками, по стволам сосен вверх. Дойдя до поля, мы, оглядевшись по сторонам, доползли до суслона, поставленного на попа снопов пшеницы, накрытым растопыренным снопом. Нашелушили зерна небольшую стопку, лежа пожевали пшеничные зерна, предвкушая лепешки из мучного теста. Остаток зерен взяли в горсти, отползли с поля в бор и ушли в глубину бора. Сев к сосне, прижавшись спинами к стволу, отмахиваясь сломанной еловой лапкой от надоедливых комаров, мы ждем вечерних сумерек.
Хоть наши тела сибиряков и адаптированы к укусам гнуса, но все лее комар приносит много неприятных ощущений.
И вот раскаленный шар скатился за горизонт, но закатный свет лучей солнца еще проникал сквозь щели стволов бора. Мы ждем наступления темноты, когда сумерки будут прикрывать наши голые тела. Ожидая, мы с другом сидим молча, жуем остатки зерен пшеницы, слушаем далекий клич ночного филина, писк синиц и доносившийся из болот лягушиный концерт. В тени деревьев стало уже прохладно. На далеком голубом небе высыпали, как горох из решета, мерцающие звезды.
- Пора, Боря, в путь-дорогу, - тихо сказал я, как будто нас может кто-то услышать. - Ты не забыл слова Мойши-переводчика: по борам вдоль болот Польши вам идти на юг двое суток Но вы будете идти только ночью, поэтому вам понадобится еще двое суток. Ориентируйтесь по звездам, созвездие «ковша» вам должно светить в затылок. Если вы пойдете без задержек, то на пятые сутки уже будете в Чехословакии. Но там будьте тоже внимательными, так как лес охраняют немецкие лесники. А немцы умнее русских, они летом собак в лес не допускают, дабы сохранить выводки птиц и зверушек. Так что следить за вами будет некому, кроме лесников.
- А как же, помню, - говорит Боря.
И тут наш путь осветила круглая луна. Она выглянула из-за вершины бора. И все засверкало, заблестели стволы берез. Какая прелесть в это время в бору, не будь мы голыми.
Ночами мы шли вдоль полей, питаясь то кукурузными початками, то зерном ячменя, то зерном пшеницы. С первыми лучами солнца покидаем поля. Зайдя в позолоченный восходящим солнцем лес, мы молча ступаем по ягодникам. По пути, наклоняясь, срываем чернику, бросаем в рот. Зайдя в молодой густой ельник, сломив ветки, отмахиваемся от наседающих комаров. Собрав в кучки мох и опавшие листья, упав на эту перину, мы, изнуренные бессонной ночью, комариным писком с укусами, тут же и уснули, невзирая на писк и жужжание комаров, хотя днем они не так активны, как ночью.
И так мы за пять ночей дошли до лесов Чехословакии. Отбиваясь от комаров, проснулись. Между деревьев пробивались косые полоски лучей заходящего солнца, подчеркивая таинственность лесного полумрака. Выбравшись из ельника, мы кинулись наперегонки, согревая голое тело, охлажденное вечерним воздухом.
Согреваясь бегом вдоль густого ельника, мы не заметили двух женщин, стоящих у высоких сосен. Увидев их, мы кинулись опрометью в густой ельник. Я не знаю, за кого они нас, голых, приняли, но милые создания закричали:
- Гоши, гоши! Почикайте!
Они с боязнью стали приближаться к ельнику. Но мы боимся выйти из ельника не из-за страха, а от стыда предстать перед женщинами в облике дикарей, неизвестно откуда появившихся. А они стоят и тихо зовут нас:
- Гоши!
И еще произносят какие-то непонятные нам слова.
- Что, Боря, выйдем на суд людской? - шепотом спросил я.
- По говору - это чешки или польки. Но польки боязливые, насколько я знаю, а вот эти смелые, они нас нисколько не боятся и желают узнать из любопытства, кто же мы такие, - шепчет Боря. - Давай, Саня, выйдем.
И мы вышли, дрожа телом в прохладном бессолнечном бору. Я, прикрыв пояс из мха ладонями, проговорил:
- Милые женщины, мы русские пленные, а кто вы?
Перед нами стояли миловидная, с рассыпанными волосами девушка и пожилая женщина с большой корзиной и ножовкой с длинной деревянной ручкой.
- Мы чешки, - говорит девушка. - Я, - показала она на себя, - Божена, а она - моя мама.
И Божена нам кое-как растолковала, чтобы мы не высовывались из ельника, а ждали их прихода. И, сложив обрезанные сухие сучки в корзину, ушли.
Мы, бегая по ельнику, согреваясь, ждали своих спасителей. И они пришли. Пришла Божена со своей старшей сестрой Вежей. Они принесли с собой брюки и куртки, теплое кофе с молоком и галушки со сметаной. Одев манатки, мы помогли напилить сучков, связать лыком, содранным с талины, в пучки. Взяв пучки сухих сучьев под мышки, мы пошли в потемках за девушками, шедшими по лесной тропе, освещая путь фонариком.
Ночь была темная. Луна и звезды спрятались за облака. По-видимому, вся вселенная старается скрыть беглецов из фашистского ада.
Как только мы взошли за сестрами на веранду, на хмуром небе ярко засветила серебряным светом круглая луна, радостно заперемигивались далекие звезды, как бы приветствуя нас со свободой, доставшейся нам в результате пережитых смертельных попыток к побегу.
Вежа, сестра Божены, переступая порог, перекрестилась, обернувшись, поглядела на нас. Мы с Борисом тоже перекрестились, переступая порог в святую избу. Среди избы на полу, застланному самотканым цветным ковром, стоял хозяин с распростертыми руками, босиком, с добродушием, с гостеприимством протянул руку и усадил на лавку. Из кухни с большим самоваром, держа за ручки, вышла пожилая женщина, та, которая встретила нас в бору с дочкой Боженой.
Нас посадили за стол. Божена принесла на большом блюде ароматные пирожки, Вежа наполнила кружки чаем, пахнущим лимоном. Все расселись и принялись пить горячий чай с пирогами. Хозяин, хлебнув из кружки горячего, с паром выходящего из нее ароматного чая, спросил чисто по-нашему:
- Откуда такие молодцы?
- Мы из ада, - смеясь ответил я.
- Извиняюсь, я неправильно спросил. Вы откуда родом и как вас звать? - поправился он.
- Меня звать Саша, Алекс, а друга - Боря. Мы природные сибиряки.
Хозяин, услышав это слово, покрякав, вскочил по-молодецки с лавки, несмотря на свои восемьдесят лет. Он по очереди обнял нас, спросил:
- А где родился в Сибири? Ведь она, матушка Сибирь, растянулась по всему огромному Енисею и еще захватила великую красавицу, как ее называют сибиряки и каторжане, Ангару.
- Я родился на Ангаре. А вот Боря - на станции Сорокино. Эта птица далеко летает, да дома не бывает. Так и он, - рассказывал я о Борисе. - А как вас звать и где вы научились так хорошо по-нашему лопотать?
- А это что за слово — лопотать? — спросил он.
- Это ангарское слово - говорить, рассказывать, - пояснил я.
- Я был в плену так же, как и вы. Только был в плену у большевиков, а не у фашистов, как вы. К нам относились русские как к своим красноармейцам, так же и кормили, не древесными опилками, как вас кормил Гитлер. А когда мы попали к нашему генералу Гайде, то он принуждал всех пленных чехословаков воевать с Красной Армией. Но мы отказывались. Тогда он запер всех в теплушки, загнал в тупик на станции Камарчага Транссибирской магистрали. И что запомнилось мне на всю жизнь — это доброта, смелость, душевность русских сибирячек. Они уже в потемках приносили к теплушкам хлеб, картошку, сало и молоко.
Пока мы рассуждали о прожитом, Божена истопила баньку и отправила нас мыться. Из бани мы пришли в чистом белье, в халатах. Ян, так звали хозяина, приготовил нам постель на чердаке, где мы ночевали три ночи.
Божена, связная партизанского отряда имени Яна Гуса, ночью по секретной тропе по Чертову болоту увела нас в Рудные Горы в отряд.
Командир отряда партизан Костя Коровин, бывший командир Красной Армии, назначил меня командиром разведки, а Борю - моим замом. Вскоре разведчики привели ночью группу власовцев. Обыскивая их, я обратил внимание на одного задержанного, который то и дело натягивал на свой лоб пилотку со свастикой <<РОА>>. Я его спросил;
- А скажи пожалуйста, что означают эти буквы?
Они означают название нашей армии, — проговорил он, потупив свой взор в землю.
- Власовскую армию генерала-предателя и изменников Родины, - жестко проговорил я. - И что ты тянешь эту фашистскую пилотку на лоб? - спросил я и, не дожидаясь ответа, сдвинул ее выше. А он снова натянул ее на лоб.
Я уже с остервенением сдернул ее с его головы.
- О, боже мой, это же крест иуды, крест убийцы, который меня убивал, - вскричал я, ударив его по противной предательской морде.
Услышав ругательские слова, к нам подошел командир отряда и спросил:
- Что за шум, а драки нет?
- Я, товарищ командир, предложил вот этому трижды предателю с крестом на лбу подраться со мной, но вы помешали, - объяснил я.
- А что за крест? — пощупав шрамы на его лбу, спросил командир партизанского отряда.
И я рассказал ему о том, как появился этот крест на этом лбу предателя и убийцы своих товарищей. Командир отряда приказал:
- Всех власовцев зачислить в отряд и строго контролировать, следить день и ночь. А этого предателя, как ты, Александр, говоришь, трижды предателя, сейчас же отвести к яру и расстрелять как изменника Родины. Закопав, поставить, вернее, забить осиновый кол с доской, на которой выжечь слова... как его фамилия? - спросил командир.
- Зверев, - сказал я.
- Запомни, Александр: здесь зарыт Зверев, трижды предатель Родины, изменник и убийца.
Я отобрал трех партизан с автоматами, двух ребят со штыковыми лопатами и отправил к яру рыть могилу. А партизан с автоматами отправил к Звереву, привязанному к сосне, и пока охранять его.
Стояло прекрасное солнечное утро. Чист и прозрачен был таежный воздух, насыщенный ароматом хвои сосен и пихты. На бездонном голубом небе не было видно ни облачка. В тайге стояла настороженная тишина, не слышно было вечно щебетавшей кедровки и хугуканье подымающейся с земли с вышелушенным опенком в зубах ярко-рыжей белки. Чем-то величественно-печальным веяло от природы. Вдруг молния ослепительным зигзагом расколола небо, воздух дрогнул от страшного удара грома и рванул ураганный ветер загудела тайга, зашумели вершинами вековечные стройные сосны. И только успел я отвязать злодея от сосны, закрыть в подвале и крикнуть ребят с лопатами, как полил косыми потоками ливень.
Всю ночь бушевал в тайге ураган, изломал много лиственниц, вырвал с корнями многолетнюю сосну, к которой были прикреплены умывальники.
Рано утром расстреляли предателя, в могилу забили осиновый кол с доской, на которой выжжены те слова, которые приказал выжечь командир партизанского отряда.
Конец четырнадцатой части
Продолжение в следующем выпуске.
Подписывайтесь на канал, будет интересно.