Он сделал глубокий вдох, оглянулся на поросшее высокой колючей травой поле и постучал.
Перед ним возвышался старый заброшенный замок, который по слухам пару сотен лет назад облюбовала злая колдунья. Со стороны замок казался совсем ветхим и едва ли не разваливающимся по кирпичику, был от фундамента и до кончика острой крыши поросшим витиеватым плющом и пушистым мхом и зиял темными провалами окон-бойниц.
Парадная дверь, в которую он постучал снова, была деревянной и жесткой, каменное крыльцо опасно шаталось, и приходилось постоянно следить за равновесием, чтобы не свалиться в растущие вокруг колючки.
Посреди пустынного поля, признаться, он чувствовал себя куда как спокойнее, хоть ему и приходилось постоянно тянуть шею, чтобы видеть что-то из-за высоченной травы. Руки его были исцарапаны, ноги до самых колен испачканы в грязи, а на плече красовалась здоровенная дырка. Волосы, старательно расчесанные перед уходом, наверняка напоминали солому или воронье гнездо и топорщились во все стороны.
Фыркнув себе под нос, он постучал снова, поднялся на цыпочки и только теперь заметил свисающий с козырька толстый шнур. Висящее посреди прозрачного неба солнце нещадно палило и поджаривало макушку, и он, не раздумывая, дернул, отскакивая и все-таки падая в колючки из-за сотрясшего замок грохота.
Бом!
Звучало эхом в ушах и в поле.
Бом! Бом!
Увитые мхом и плющом стены содрогнулись, с крыши начали падать застарелая грязь, птичий помет и мелкие камушки, обсыпая его и без того стоящие торчком волосы.
Бом-бом-бом!
Казалось, где-то звенит здоровенный колокол, отбивает мерный ленивый ритм, оповещая всех в округе о том, что что-то случилось.
Сверток, который он повсюду носил с собой, отлетел в соседние кусты, а сам он, угодивший прямиком в колючки, исцарапался еще больше и, кажется, подвернул ногу, когда падал. Колокольный звон все не умолкал, но как будто становился тише, исчезая в покрытых голубоватой пленкой небесах.
Дверь тихонько скрипнула, и он, едва заслышав этот звук в монотонном гуле, резво подскочил, сунул руку в кусты и прижал к груди сверток. Дверь приоткрылась, так что образовалась едва заметная полоска непроглядной тьмы, и оттуда высунулся кончик длинного носа, увенчанный уродливой бородавкой в опушке черных жестких волосков.
Он шустро отряхнул испачканные штаны и рубашку, кое-как пригладил волосы и взбежал по шаткой лестнице на крыльцо, но все равно не увидел ничего, кроме кончика длинного носа и непроглядной, наверняка зачарованной тьмы.
Затем нос заговорил.
– Так-так-так, – послышался глухой каркающий голос, – что за негодник ломится в мое жилище средь бела дня?
Ему все еще казалось, будто где-то вдалеке эхом разлетается звон огромного колокола. Возможно, звенело в его ушах, но хриплый голос он слышал так же отчетливо, как собственное вырывающееся из горла дыхание.
Нос наверняка принадлежал самой что ни на есть ведьме, но он все еще не мог увидеть ничего, кроме волосатой бородавки и густой холодной темноты.
– Что молчишь? – недовольно каркнул нос, совсем не двигаясь с места. – Чего тебе надо, я спрашиваю?!
Грохот снова разнесся в ушах, запульсировал и стих, растворяясь в дрогнувших старых камнях. Он сглотнул, сделал глубокий вдох, прижал сверток к груди и выпалил:
– Возьмите меня в ученики!
– Нет! – мгновенно ответил нос, и дверь захлопнулась.
Каменное крыльцо задрожало, снова сбрасывая его в кусты, ветхие ступени рассыпались. Налетел порыв холодного ветра, и высокая трава в поле зашелестела, запела угрожающе. Палящее солнце над самой макушкой неуверенно качнулось, пузырь неба лопнул и сделался серым, как перед сильным дождем.
Он поежился, сунул сверток в карман, выбрался из кустов и подпрыгнул, пытаясь достать до шнура дверного звонка. Не достал буквально чуть-чуть, с ноготь мизинца, шлепнулся на примятую траву и пнул колючки ботинком.
Ему непременно, во что бы то ни стало нужно было попасть именно к этой ведьме и никакой другой. Однако многие говорили, что и ведьмы уже никакой не существует, и замок – всего лишь иллюзия болотной нечисти, заманивающей к себе несчастных глупцов.
Но ведь вот она, старая ведьма с уродливой бородавкой на кончике носа, не захотевшая даже выслушать его!
Порыв холодного ветра встрепал волосы и забрался под рубашку, и он подскочил, снова пытаясь упрямо достать до звонка. Не достал, поскользнулся на траве, исцарапал руки и подпрыгнул снова, ударяя локтем по жесткому дереву двери.
– Глупая ведьма! – рявкнул он, ощущая, как подступают предательские слезы, – И никакая ты не ведьма, а всего лишь старая обманщица! Мошенница! Аферистка!
Грянул гром. Сверкнула на потемневшем небе молния. Шнур дверного звонка покачивался от бьющего о каменные стены ветра, но ниже не становился. Шелестела, хохоча, высокая трава в поле, а он чувствовал, как краснеют от ярости щеки и гулко бьется сердце в ушах. Сверток в кармане мерно пульсировал и обжигал ногу через штанину.
– Если я вернусь домой, меня убью-у-ут! – взвыл он, задирая голову к чернеющему небу.
Дверь отворилась, длинная тонкая рука со скрюченными старушечьими пальцами схватила его за шиворот и дернула из темноты улицы в темноту замка. Он рвано вздохнул, задушенный собственной рубашкой, обеими руками схватился за спрятанный в кармане сверток и крепко зажмурился.
– Кого это ты аферисткой назвал? – послышался скрипучий голос. – Маленький наглец, заявился в чужой дом, бросаешься голословными обвинениями и еще требуешь помощи. С чего это мне тебе помогать?
Внутри было тепло. Он осторожно приоткрыл один глаз, потом второй, моргнул от теплого рыжего света.
Она стояла перед ним, высокая и худощавая, с копной пепельно-серых, выбивающихся из-под платка волос и ехидной улыбкой на длинном узком лице, в самой середине которого красовался тот самый длинный с бородавкой в опушке черных жестких волосков нос. От нее пахло дымом и травами, и еще чем-то странным, колючим на кончике языка и искрящим в глазах.
– Ну! – поторопила ведьма, нависая над ним морщинистой горой. – И фокусы свои прекрати!
– Но я… – он сглотнул, не сводя взгляда с кончика ее носа. – Клевета! Я ничего не делал!
Длинная тонкая рука со скрюченными пальцами цепко схватила его за плечо, дернула и подняла, разворачивая к здоровенному в полстены окну. Снаружи бушевал ливень, высокая трава пригибалась к земле, и расчерчивали черное небо ярко-золотые молнии.
– Твоих рук дело, – как будто даже довольно кивнула ведьма и строго добавила, – прекращай.
– Но я…
– Не знаешь? – хохотнула она ему на ухо, продолжая сжимать его плечи. – Наворожить, стало быть, получилось, а отменить теперь не можешь?
Рука исчезла с правого его плеча, шлепнула по макушке и вернулась обратно, пальцами впиваясь до мерцающих перед глазами искр. Он мотнул головой и дернул плечами, получил еще один шлепок, теперь уже левой рукой, закусил губу и выдохнул сквозь крепко сжатые зубы.
– Отменишь – возьму тебя учеником, – скрипнула ведьма, отпуская его одного стоять напротив неправдоподобно огромного окна. – Что это у тебя здесь?
Холодная рука залезла в карман и вытащила сверток. Он дернулся, но двинуться не смог, так и застыл, отделенный волшебным стеклом от разгулявшейся снаружи стихии.
– А хороша книженция! – расхохоталась ведьма, похлопывая его по макушке. – Не справишься – оставлю себе в качестве компенсации за причиненный тобой моральный вред.
Верните, хотел потребовать он, но рот не открывался, будто губы склеились между собой. Перед его лицом пролетел вниз оборачивающий книгу платочек, сверкнула молния, и он шумно выдохнул, крепко зажмуриваясь и вслушиваясь в непогоду за окном.