В читательской среде бытует мнение, что прочитать «Улисса» Джеймса Джойса – уже само по себе подвиг, вроде бы этот роман - образец высокого интеллектуализма, концептуальной сложности и стилевой виртуозности. Конечно, как и все, я знал об этой книге с детства (даже смотрел давным-давно телефильм по нему с Дэвидом Суше в роли Блума) и приступал к ней трижды: лет пятнадцать назад, прочитав первые три эпизода, бросил, ибо почти ничего не понял, второй раз недавно (с год назад) не дочитал и первого эпизода, столь текст мне показался выморочным, и вот сейчас в третий раз я прочитал «Улисса» полностью, намеренно не залезая в комментарии, чтобы не нарушать целостного впечатления.
Несмотря на то, что многие цитаты не считались, многие смыслы ускользнули, но в общем книга мне понятна. В ней не только нет никакого органичного тексту интеллектуализма (это не Томас Манн и не Герман Гессе), но сам строй «Улисса», сам его пафос направлен против духовности, как ее понимали тысячелетиями в Европе. Для этого автору понадобились омерзительнейшие физиологические подробности, которыми текст начинен, как булка изюмом, воинствующий материализм концепции, демистификаторский пафос, «разоблачение» христианских догматов, этических и эстетических иерархий, карнавализация повествования (особенно в 15 эпизоде) и многое другое, что делает «Улисса» одной из самых гадких книг (если не самой гадкой), которые мне приходилось читать.
Без «Улисса», это совершенно очевидно, не было бы ни Селина, ни Генри Миллера, ни того упадка в литературе, который мы наблюдаем, начиная с последней трети ХХ века. Без сомнения, распад и разложение литературы началось именно с этого романа Джойса, который легитимировал все то, что раньше оставалось вне художественных текстов. Если бы это не было систематическим принципом автора, я бы не останавливался на этом так долго, но Джойс заставляет своих героев непрерывно богохульствовать, похабно острить на половую тему, постоянно думать о ней и осуществлять самые свои омерзительные фантазии направо и налево.
Леопольд и Молли Блум, Бык Маллиган и множество иных героев – законченные материалисты, не верящие не во что кроме своего тела и его отправлений. Даже таких вроде бы тоже материалистов, как Карл Радек это, как не странно, возмутило, заставив назвать «Улисса» «кучей навоза, в котором копошится автор». Поначалу меня текст романа дико возмущал, ибо было видно, насколько хорошо Джойс знает Священное Писание и при этом открыто измывается над цитатами из него, перелицовывая и выворачивая их смысл наизнанку, идя по стопам так любимого им Лео Таксиля, чье имя упоминается в «Улиссе» неоднократно.
Но это не все задачи автора. Ему нужно показать, как разрушается аристотелевски-томистский космос, созданный Перводвигателем (а у Фомы Аквинского - Богом) и потому построенный на разумности и добродетели, как девальвируются его смыслы и мировоззрение его выражающее, а на смену ему приходит то, что Умберто Эко применительно к Джойсу называл «хаосмосом» - всецело материалистическая вселенная, в которой действуют только хтонические законы. Если использовать так называемую «схему Гильберта», в которой Джойс обозначил эпизоды романа терминами из гомеровской «Одиссеи», то космогония его романа станет понятнее, хотя и искусственнее.
Несмотря на то, что социальная тема в книге лишь одна – это антисемитизм, «Улисс» как никакая другая книга своего времени выражает разочарование в европейских культурных ценностях после Первой Мировой (начат роман был с началом войны, а закончен лишь спустя семь лет), потому по «Улиссу» видно, как начиная с эпизодов с участием молодого учителя Стивена Дедала и дальше по ходу книги рушатся одни смыслы (христианские), и их место занимают другие (бездуховные, материалистические), как присутствие секса в тексте становится вездесущим, начинает отравлять каждую его пору, чтобы в финальном монологе Молли Блум стать настоящей одержимостью телесным (кстати, значение 18 эпизода явно преувеличено, хотя без него не было бы ни «Ады», ни «Русской красавицы», ни «Тридцатой любови Марины»).
На мой взгляд, наиболее важными для понимания романа, его концепции и разрушительного пафоса являются 1, 15 и 18 эпизоды, в которых читатель видит в концентрированном виде все основные навязчивые джойсовские идеи – в 15 эпизоде (самом длинном в книге, его кульминации, написанном как пьеса, вмещающая в себя всю человеческую культуру и разные мифологии) они приобретают черты отравленного ненавистью ко всякой духовности авторского сознания. Исследователи говорят, что Стивен Дедал – автобиографический образ, герой предшествующих книг Джойса «Герой Стивен» и «Портрет художника в юности», демонстрирующий болезненный раскол между усвоенными у иезуитов догматами и неверием в них.
Он не богохульствует, как Бык Маллиган (а вспомним, что первая фраза и действие в романе – это кощунство, что не случайно), но и не защищает свою пошатнувшуюся веру. По мысли автора, он еще не окончательно избавился от «пагубных заблуждений» христианства, в отличие от Леопольда Блума, живущего уже в соответствии со своими желаниями секуляризированного человека – другого героя романа. Исследователи утверждают, что роман Джойса - о поиске отца, об эмоциональной связи чужих друг другу Блума и Дедала. Если этот так, то разуверившийся в Боге Дедал и вместе с ним автор ищут метафизического пристанища, ориентира, на который можно было бы опереться – Блум с его материалистической философией на время им становится.
Трудно сказать, что так привлекает Джойса в Блуме, почему он делает его героем романа, современным Одиссеем, странствующим по Дублину. Это вполне средний человек со средними запросами, бескрылый, бездуховный, таких миллионы. Но может быть, именно поэтому. Интеллектуалов, тем более таких как Джойс, уставших и разуверившихся в духовности, привлекают именно люди толпы с их низменными интересами, именно они должны дать им ответ на мучающие их вопросы, научить их жить. Людей духа тянет к противоположному, потому изощренный интеллектуал Джойс с какой-то яростью совлекает с себя белые одежды высокой духовности и ныряет в грязь телесных отправлений, физиологии пола, то есть в животную жизнь.
Удивительно, что весь компендиум знаний, вся эрудиция автора требуются ему лишь для того, чтобы разоблачать и разрушать, противопоставляя уничтожаемому слепую, нерефлексирующую жизнь человека толпы. Это страшно, что интеллектуалы считают себя ущербными и выключенными из жизни, ведь именно наука, искусство и религия отличают человека от животного, то есть жизнь Духа, но они (а популярность «Улисса» говорит о том, что автор – не один такой) готовы отказаться от всего во имя жизни как все, то есть ради вещественно-материального, которое кажется им подлинным.
Джойс был первым из писателей (не считая Рабле и Боккаччо), которые провозгласили воинствующую бездуховность литературы, отказ от высокого во имя низкого, отказ от иерархий в пользу безлично горизонтального. С другой стороны, западное христианство всегда унижало жизнь тела, рассматривало его как что-то грязное и ненормальное, потому дехристианизация европейской культуры в ХХ веке и легитимация телесных инстинктов были закономерным восстание униженного многовековым насилием. Так принято считать в постструктуралистских кругах, и это частично так. Но почему нельзя, чтобы все было на своем месте, и чтобы телесное было на вторых ролях, не унижено, но и не эмансипированно?!
На этот вопрос мы уже никогда не получим ответа. «Улисс», «Путешествие на край ночи», «Тропик Рака» уже сделали свое дело не только применительно к литературе, но и к культуре в целом. Когда в искусство вторгается сленг, арго, мат, когда физиология становится ведущим концептуальным принципом, когда искусство перестает возвышать и вызывать катарсис, а намеренно все свои силы, всю свою мощь направляет на реабилитацию грязи – значит искусству конец. Это уже что-то другое, но не искусство.
Вы скажете: «А как же стилевая изощренность «Улисса», как же тот бесспорный факт, что каждый эпизод написан в разных эстетических манерах, как же чисто филологическая ценность этого текста?» Ну написаны они так, и что? Главное - с какой целью. Эпизод 14 вообще был переведен частично не просто на русский, а на церковнославянский. В результате мы имеем перед собой – образец тонкой литературной игры, но главное то, на что она направлена. Вообще для меня загадка, как такой талантливый советский переводчик как Виктор Хинкис, давший нам русского Голдинга и Лаури, взялся за переложение этого текста, может быть, он воспринимал это для себя как вызов – перевести такую сложную стилевую игру, как «Улисс». Гораздо удивительнее то, что Сергей Хоружий (другой переводчик «Улисса»), декларирующий свои православные убеждения, читающий и комментирующий Григория Паламу и даже говорящий о создании новой науки, основанной на текстах исихастов, – синергийной антропологии, как он мог переводить все эти многочисленные богохульства Джойса да и просто физиологическую грязь большинства эпизодов, неужели ничего в нем не дрогнуло, не вызвало отвращения?! Это для меня загадка.
Подводя итоги этой пристрастной статьи об «Улиссе», могу сказать: я рад тому, что прочитал его именно сейчас, будучи человеком со сложившимся мировоззрением. И какое бы возмущение не вызывал у меня сам текст, какое бы неприятие – концепция автора и ее реализация, справедливости ради могу заметить, что Джойс выразил наиболее полно для своего времени, если вообще не первым, девальвацию христианских смыслов, произошедшую в культуре ХХ века, и одним из первых во всех омерзительных подробностях показал то новое, сексуализированное язычество, которое их вытеснило. В этом смысле он, несмотря на всю свою элитарность, - вполне социально ориентированный художник и не случайно одним из его поклонников в СССР был Всеволод Вишневский, создатель «Оптимистической трагедии», которого точно нельзя упрекнуть в рафинированном интеллектуализме.