«Монпарнаса русского царевич», «русский Рембо», как только не называли Бориса Поплавского его современники-эмигранты после выхода в свет его единственного прижизненного сборника стихов «Флаги», редкого образца русского поэтического сюрреализма. Поплавский, как любой «проклятый поэт» прожил катастрофически мало и его ученические стихи, написанные до «Флагов» и вышедшие посмертно в сборниках «В венке из воска» и «Дирижабль неизвестного направления» не выдерживают никакой критики, так много в них бравады неожиданными метафорами, эпатажа сгущенной мрачностью настроения, но нет среди этого реальной боли поэта, пульсация которой есть не только во «Флагах», но и в стихах, написанных позже и вошедших в посмертные сборники «Снежный час» и «Над солнечною музыкой воды».
Поплавский совершенствовал свое мастерство постепенно, углубляя и расширяя свою проблематику, свою особенную, легко узнаваемую тематику онтологического поражения, исследовал экзистенциальные границы бытийного вопрошания о Боге, смерти, судьбе поэта. Лишь в небольшом, но шедевральном сборнике «Над солнечною музыкой воды» он единственный раз отказался от меланхолически-тяжелого настроения своей поэзии в пользу жизнеутверждающих мотивов, признав, что «смерть глубока, но глубже воскресенье».
Однако, в целом Поплавский, как немецкие романтики и французские символисты, - конечно, исследователь «ночной стороны души», пограничных состояний психики, измененных состояний сознания (многие его стихи написаны под наркотическим опьянением), но от этого не становятся менее глубоки, чем, скажем, «Цветы зла» или «Песни Мальдорора». Стихи Поплавского, особенно «Флаги», дескриптивны, они описывают какую-то сверхординарную ситуацию, фантастические картины, в которых потусторонний мир беззастенчиво вторгается в повседневность: ангелы, демоны, скелеты, мертвецы, смерть под разными масками терзают будничную жизнь, окутывают ее саваном роковой неизбежности.
«Флаги» имеют отчетливый крен в сторону описательности. Бессюжетности, это не совсем поэзия, скорее – живопись в духе картин Макса Эрнста или Де Кирико. «Снежный час», на мой взгляд, - ощутимый шаг в сторону чистой поэзии, лирики настроений, духовного концентрата искусства, потому я не согласен с Газдановым, который считал «Снежный час» - бледным отражением поэзии Поплавского, затуханием его таланта. В «Снежном часе» впервые у Поплавского появляется постоянный лирический герой - изгой, онтологический отщепенец, парижский нищий поэт (слепок с его собственной судьбы), у которого весьма сложные отношения с Богом.
Богоискательство Поплавского – предмет литературоведческих штудий не одного поколения исследователей его творчества, большинство из них сходится во мнении, что он не был богоборцем, как, например, Лотреамон, сложность его личного доверительного диалога с Богом заключается в том (и это уже мое мнение), что он не может постигнуть Его волю, не понимает, почему Бог ломает его жизнь, посылая почти невыносимые испытания. И лишь однажды, в одном из стихотворений лирический герой Поплавского утверждает, что ему понятны собственные мучения, потому что сам Бог страдал на Кресте.
Поэзия Бориса Поплавского мрачна, меланхолична, но не онтологически безысходна, в ней есть ощутимые просветы, и не только в сборнике «Над солнечною музыкой воды», эти просветы, когда «солнце рвется в завтра», особенно очевидны для тех, кто знакомится с его стихами, читая их подряд, залпом, этот свет небесной вертикали, Лествицы, соединяющей уровни бытия в единую трудно различимую гармонию единения с Богом виден во «Флагах» и в «Снежном часе» и ранних несовершенных стихах. И пусть «забудем мир, мне мир невыносим», но эта вражда с миром, мучительное несовпадение с ним и с самим собой и есть выполнение Евангельского завета, ибо «дружба с миром есть вражда против Бога».
Наркоман и грешник, автор эзотерических, странных стихов, Борис Поплавский был подлинным проклятым поэтом, но проклял его не Бог, а мир за его непохожесть, за вечную экзистенциальную неуспокоенность, и за это стремление вверх, за разлад с миром, ему, возможно, многое простится.