С неделю назад пришлось мне приехать в родной город, по делам. Остановилась в старой квартире, в одной комнате которой ныне обитает племянник, а во второй среди коробок и тюков, дожидающихся переезда, расположилась я сама.
Встречаться с друзьями и подругами боевой молодости что-то не тянет, ковид все-таки. Так что по вечерам взялась разбирать старые фото. А фотографий этих - огромная коробка.
Когда я была маленькой, у меня была большая семья. Бабушки, тетки, дядья, сестры и братья. К сожалению, череда трагических событий выкосила близких людей, другие состарились, младшее поколение разъехалось по стране. И как-то остались мы с мамой, сестрой и нашими детьми. А фотографии всех, кто не дожил, - с нами.
Смотришь на них: молодые, красивые, счастливые. Несмотря на страшные сороковые, тяжелые пятидесятые. Отец, мама - детьми, младше моей дочери на фото.
Но сегодня я о бабушке. По отцу. Я помню ее сильной, крепкой женщиной. Не могу сказать, что я ее очень любила. Скорее боялась, - она была строгой. Да и няньчала меня другая бабушка - мамина. А к бабе Жене мы ходили на Новый год.
Каждый год всей семьей, нашей и дядиной, собирались в ее маленькой двухкомнатной хрущевке в центре города. Стояла елка с гирляндой бумажных флажков по мотивам советских мультиков; на полу лежал ковер с квадратиками, на линии которых я, девочка-дошкольница, старалась не наступать; пахло абхазскими мандаринами, а на кухне на праздничных подставках дожидались своего часа два торта: Наполеон и Медовый.
Торты мы ели утром. А вечером играли в лото , крокодила и беспроигрышную лотерею, пели на голоса "Ой мороз" , "Рябинушку" и "Огней так много золотых". Если к бабушке на праздники приезжала из Москвы ее младшая сестра, то они вдвоем затягивали "Ах, Самара городок". В своей юности они запевали ее втроем, но в 90е их средней сестры не стало, - не намного она пережила свою дочь, и та линия угасла.
А сегодня я разбирала альбом той самой средней сестры, бабушки Тамары. Красивые, яркие фото - ее муж увлекался фотографией. Пару альбомов с нашей родней мы забрали, а остальное мама с дядей тогда сожгли. Говорит, мешка два было. Портреты, пейзажи. Молодая, счастливая жизнь.
И моя бабушка с дедом. И с сестрами. И со своей матерью, моей прабабкой, - ее я помню плохо, слишком маленькая была, когда ее не стало. И вот лежат теперь эти фото передо мной. Пятьдесят первый, пятьдесят четвертый, шестидесятый.
Три молодых девушки, у которых вся жизнь еще впереди. Как-будто и не было тридцать седьмого, когда забрали в неизвестность и не вернули их отца, моего прадеда. Тридцать девятого, когда мою прабабку, многодетную мать с тремя дочерьми, младшей из которых только-только исполнилось два года, сослали в Казахстан. Сорок второго, сорок третьего - когда шестнадцатилетней девчонкой бабушка вкалывала на заводе, делая снаряды для фронта. И голода.
Бабушка рассказывала, как в войну, случайно копая огород наткнулись на кротовину. Пару ведер овощей, запасенных зверем на зиму, да сам крот! Эх, говорила, картошки с мясом наварили! И всю жизнь потом она смахивала крошки со стола, - птичкам. Ни в коем случае не в ведро.
И всю жизнь только один тост, - за мирное небо над головой.
Эх, бабушка, бабушка. Только став гораздо старше, похоронив отца (а ты- СЫНА), я поняла, какая сложная жизнь тебе все-таки досталась. Как сломала вашу молодость война. Как аукалась она потом в ваших душах. И как вам хотелось видеть жизнь в своих внуках.
Слава богу, до гибели своего любимого внука, моего двоюродного брата, бабушка не дожила. И без того хватило ей на ее судьбу горя. Старенькая, слепенькая она до последнего пыталась помогать. Хоть посуду помыть, хоть крошки со стола смахнуть... птичкам. И радовалась устроенной на наш последний с ней Новый год беспроигрышной лотерее и спетой с моей сестрой на голоса "Рябинушке". И мандаринам. А торты, к сожалению, остались в той маленькой двухкомнатной хрущевке. Не умеем мы с сестрой печь Наполеон и Медовый.