Семейная история. Непридуманная.
Рассказ Ивана Карасёва из сборника "Семейные истории"
После долгих зимних холодов, когда студёные, пронизывающие ветра с Балтики проникали, казалось, в самое нутро, вымораживая организм до невозможности, наступили прекрасные, почти весенние, дни. Тёплое не по-февральски солнце грело своими пока ещё косыми лучами замёрзшую землю, под южными скатами крыш уцелевших домов вовсю стучала капель, насквозь пробивая наметённые за зиму сугробы. Деревья тоже понемногу освобождались от тяжёлого груза рыхлого снега, и то тут, то там с веток не потревоженных ветром лесных сосен и елей съезжало вниз накопившееся за последнее время их белое одеяние. Оно падало с характерным шлепком и рассыпалось внизу на десятки и сотни частей. В лесах оживились оставшиеся на зимовку птицы, в часы затишья можно было услышать их деловитое щебетание. Солдаты слушали этот незатейливый, ещё не весенний, птичий базар и, подставляя свои обветренные лица неожиданно ласковому солнцу, всё чаще мечтали о том, чтобы с уходящей зимой ушла бы и война. По ночам ещё примораживало, но по всему чувствовалось, что природа в этих непривыкших к суровым зимам краях, скоро твёрдо возьмёт курс на весну.
Гвардии майор Воеводов Павел Петрович находился в приподнятом настроении. Ещё некоторое время назад всё было совсем невесело – шли тяжёлые бои за Салдус. День за днём сыпались сверху приказы – наступать, наступать, наступать. Выражение «взять любой ценой» как в сорок первом и в сорок втором уже не употреблялось, чаще говорили «беречь людей», их, действительно, стало мало, начали присылать в буквальном смысле слова безусых, семнадцатилетних пацанов. Только от замены выражений мало что поменялось. Приказ есть приказ, его надо выполнять. И батальон поднимался в атаки, дорогой ценой отбивая у противника одну-две траншеи. Но за ними появлялись, другие, так же безжалостно разрезающие землю, и так же безжалостно требующие новых жертв. За атаками следовали контратаки немцев, удержание захваченных ценой большой крови позиций тоже обходилось дорого. Не удалось даже подойти к городу, а силы батальона таяли на глазах. Сам Воеводов едва избежал смерти, вражеская мина разорвалась метрах в шести от него. Двое погибли на месте, один умер в медсанроте, а у него только осколком пробило полу шинели. Казалось, конца не будет этому аду, и все они здесь лягут, рядом с теми, кто уже не дожил. А как хотелось дожить, ведь Победа совсем близко, её радостное дыханье ощущали почти физически. Это в начале или в середине войны главным было протянуть до конца боя, до смены или до ранения, теперь люди уже задумывались о завтрашнем дне, о том, как строить жизнь после войны, а тут эта бессмысленная бойня. Наконец, в январе, когда в батальоне, недавно пополненном до пятисот штыков, осталось сто восемьдесят человек, когда даже хозвзвод в полном составе распределили по стрелковым ротам, вышел приказ по дивизии – «прекратить наступление и закрепиться на достигнутых рубежах». Роты привели себя в порядок, начали глубже закапываться в спасительную землю, строить блиндажи на новом месте. Кажется, начальство успокоилось и поняло, что для ликвидации Курляндской группировки нужны другие силы и средства. Теперь можно было надеяться на то, что их обескровленную дивизию оставят в покое до конца войны. Ведь он был уже не за горами, Первый Белорусский форсировал Одер и стоял километрах в шестидесяти от Берлина, Воеводов сам проверял на карте.
Но не только это согревало душу Павла Петровича. Одна за другой посыпались хорошие новости. Сначала из дивизии сообщили, что в армии подписали представление на орден Александра Невского за тяжёлые и кровопролитные декабрьские бои и отправили бумаги в штаб фронта. С наградами Воеводову обычно не везло, ещё в сорок втором его представили к «Красной звезде», и тут же ранение, а в госпиталь никакие известия из части не приходили, видимо, его, как обычно бывало в таких случаях, потеряли, а искать не удосужились. Сам он тоже не стал писать в штаб бригады, посчитал это ниже своего достоинства. В сорок третьем капитана Воеводова пару недель собирались представить к ордену Отечественной войны, всё времени у начштаба не было, и его опять ранило. Наконец, в сорок четвёртом он всё же получил этот орден, когда командовал отдельной моторазведротой при штабе фронта. Ключевое слово – при штабе, там все ходили в орденах, а он боевой командир, на фронте с финской войны, был среди них белой вороной без единой награды. Не то, чтобы для него наличие орденов имело большое значение, но хотелось выглядеть не хуже других, заслужил ведь.
Потом пришло письмо от Лиды, где жена сообщала, что они, наконец, полностью обустроились у его матери, отремонтировав бывшую его с братом комнату и вставив стекло в окно вместо старой фанеры. В тесноте да не в обиде, как говорится. Хотя особой тесноты не могло быть, места в доме стало больше, чем до войны. Она унесла жизнь отца, расстрелянного немцами за помощь партизанам, сгинул где-то младший брат, на среднего пришла похоронка. «Теперь им там полегче, - размышлял Воеводов, - и с огородом Лида помогает матери, и, ну и постоянное жильё всяко лучше мытарств по чужим углам». Возвращаться во Ржев он ей сам отсоветовал. Там не осталось ничего, ни дома, ни соседей, да и, на самом деле, кроме его работы на железной дороге их там никогда ничего не держало. Теперь следовало думать о том, как устроить жизнь после войны, а для этого надо сначала собраться всем вместе.
На Лидином письме не заканчивались хорошие новости последних дней, вчера позвонили из штаба полка и сообщили, что ему присвоено звание майора. Павел Петрович не был слишком честолюбивым, но очередному званию обрадовался – два просвета на погонах с большой звездой выглядели солидно, и жалованье новое звание прибавляло. Льстило и то, что он человек с семью классами образования да несколькими курсами совершенно разного профиля, сумел в армии дослужиться до майора, командовал батальоном и командовал неплохо – новый орден и повышение в звании это подтверждали.
Вот и сегодня начштаба полка не просто вызвал его, а ещё и машину прислал, тоже признак уважения. А причина вызова, наверное, очень проста – будут вручать майорские погоны. «В общем, дела идут неплохо, только бы война закончилась поскорее, уже осточертело это не имеющее никакого смысла взаимное уничтожение, когда же немцы и все, кто вместе с ними воюют, поймут это? – в который раз спрашивал себя Воеводов, - Ведь до Берлина нашим танкам один бросок остался!». Он вспомнил пленного латыша унтер-офицера, которого вёл в тыл вместе с двумя его земляками солдат из третьей роты. Латыш вполне сносно говорил по-русски и, не стесняясь своих товарищей, крыл по-всякому Гитлера и немцев, мобилизовавших его, вроде бы, насильно, ещё в конце сорок третьего. «В плену вы все смирные, послушать так всегда только и делали, что ругали фашистов и их режим», - но тут мысли майора прервал голос шофёра.
- Товарищ гвардии капитан, как поедем – через Вимбу или в объезд?
- Давай как покороче.
- Так перекрёсток в Вимбе немцы простреливают!
- Проскочим как-нибудь! Давай жми, ефрейтор!
Воеводов знал, что ехать через Вимбу опаснее, за перекрёстком следили немецкие корректировщики, но сегодня солнечные лучи ещё не пробили утренний туман, поэтому надеялся быстро и без проблем проскочить опасное место.
Вимба – это маленькая деревушка, скорее, группа хуторов, шесть-семь разбросанных по разным сторонам домов, большая часть из которых сгорела во время декабрьских боёв. Около неё развилка дорог, где им нужно повернуть на Курсиши, к штабу полка. Напрямую из батальона по лесным тропкам до него было километра четыре, не больше, а на машине по дорогам – все восемь, и это по самому короткому пути.
- Ну, через Вимбу, так через Вимбу, мне тоже хочется побыстрее до штаба добраться, товарищ капитан, а то с вечера маковой росинки во рту не держал, всё гоняют с места на место, как будто других шоферов нет. Вон, Прокопенко всё время при штабе, не дёргают его, а как же водитель командира полка!
Воеводов вытащил из кармана шинели завёрнутый в обрывок газеты сухарь и протянул его шофёру:
- На, погрызи.
- Спасибо, товарищ капитан. А вас-то чего вызывают, пропесочить хотят?
- Не знаю, - Воеводову не хотелось болтать с разговорчивым шофёром, к тому же слишком любопытным, и даже чересчур фамильярным – штабные водители всегда считали себя не простыми бойцами, а лицами, приближёнными к начальству, и в общении с офицерами искали большей взаимности, - ты на дорогу смотри получше, скоро сплошные воронки пойдут.
- Я на этой дороге собаку съел, товарищ капитан, довезу без происшествий, не беспокойтесь! - водитель слегка обиделся, но болтовню прекратил, только пару раз отпустил ни к чему не обязывающие замечания о погоде. Она обещала и сегодня быть хорошей, солнечный диск уже отчётливо виднелся сквозь дымку тумана.
Примерно за километр до Вимбы пришлось остановиться, прямо посреди дороги стояла заглохшая полуторка. Видавшая виды машина, видимо, сначала застряла в снежно-водянистом месиве, а потом и вовсе заглохла, загородив собой полдороги. Как назло, на другой стороне проезжей части путь преграждала не засыпанная воронка от снаряда. Воеводов с водителем вышли из «Виллиса», осмотрелись. Четверо красноармейцев безуспешно пытались вытолкать грузовичок из раскисшей в оттепель лесной дороги. Шофёр полуторки высунулся из кабины и, обернувшись, что-то кричал, но никакого толку от этого «тяни-толкая» не было – машина зарывалась всё глубже. Воеводов подождал немного, а потом, чертыхнувшись, вышел на помощь подуставшим бойцам, а шофёру приказал зацепиться тросом и попробовать дёрнуть застрявшую технику. Тот немного поартачился, не может, мол, «Виллис» вытащить «полуторку», но быстро сдался. Действительно, маломощный американский джип сам едва не сел по самую раму, но в результате почти получасовых ёрзаний туда-сюда всё же оттащил чуть-чуть «полуторку».Теперь можно было продолжать путь. Воеводов пошёл к машине, но решил сразу не ехать – сапоги и полы шинели покрылись разнокалиберными пятнами грязи. На войне, конечно, внешнему виду не только рядовых бойцов, но и командиров не придавалось такого значения как в мирное время, всё же приходилось и на пузе по земляному месиву ползать, но для получения новых погон хотелось выглядеть поприличнее. Поэтому Павел Петрович, попросив у шофёра тряпочку почище, постарался, как мог, стереть при помощи снега грязь с амуниции. Получилось неплохо, сапоги так вообще приобрели, можно сказать, первозданный вид. Теперь не стыдно начальству на глаза показаться, вполне презентабельный офицер, а не замарашка какая-нибудь, как десять минут назад.
Водитель начинал нервничать:
- Товарищ капитан, туман рассеивается, как бы не попасть нам в переплёт, поворачивать обратно уже поздно, в штабе почиститесь!
Действительно, солнечные лучи, всегда такие желанные после зимних метелей, в этот раз пробили дымку раньше времени и уже начали пригревать спины, а последние остатки тумана постепенно забирались в низины и просеки. Дорога становилась опасной, но и сзади, там, где был поворот на объезд, их тоже могли обстрелять. Оставался только один вариант – попробовать проскочить Вимбу.
- Конечно, почищусь, но так лучше. Поехали!
Маленькое происшествие совершенно не испортило настроения Воеводова, к тому же он вспомнил многозначительный взгляд пришедшего его проводить заместителя. Тот, подморгнув своими хитрыми татарскими глазами, сказал: «Возвращайся с новыми погонами, Петрович, будем ждать, всё организуем, как положено!» Значит, вечером – обмывать звёздочки с боевыми друзьями. Обстановка на участке батальона вполне позволяла расслабиться, без этого на фронте никак, иначе с ума можно сойти. «Надо будет и ротных позвать, - подумал Воеводов, - оставят вместо себя кого-нибудь. Эх, мужики, как хочется, чтобы это стало последним обмыванием. Уж никаких наград и званий не надо, на самом деле, только бы война поскорее кончилась!»
Но непредвиденная остановка уже определила его дальнейшую судьбу. Как это часто бывает, особенно на войне, случай решает многое, и жизнями людей тоже распоряжается случай. Он проводит невидимую черту, которая разделяет нас на тех, кто пересечёт её и на тех, кому не судьба. Если бы они выехали пораньше, проскочили бы до злосчастного грузовика, сложилась бы по-другому жизнь гвардии майора Воеводова. Может быть, довоевал бы до Победы, смог бы вернуться к жене и дочкам, построить новый дом или получить жильё от железной дороги, ещё детей с женой нарожать. Только всё это ему было не суждено. Или не бросься он безрассудно и упрямо чистить своё офицерское обмундирование, они успели бы, возможно, проехать опасное место в лёгкой дымке рассеивающегося тумана. Но ничего этого не случилось, потому что в Вимбе видимость уже была почти нормальная, хорошая, как обычно говорят артиллеристы и лётчики. Однако то, что для одних хорошо, плохо для других. Одним солнечный свет помогает видеть цель, другим мешает уберечься от пуль и снарядов. Воеводов и водитель находились в положении последних, и ласковые лучи солнца, так приятно согревающие тело, совсем не радовали их. Предательски проснувшееся от зимней спячки солнце делало их обычной мишенью. Они оба осознавали это - Павел Петрович беспокойно посматривал в ту сторону, откуда им грозила опасность, а шофёр прибавлял скорости на ухабах, не жалея лендлизовскую технику. Но вражеский корректировщик уже минут двадцать как занял своё место на высокой сосне и высматривал свою новую жертву. Его бинокль, обшаривая местность в поисках первой цели, медленно поворачивался градусов на 90, возвращался в первоначальное положение, снова поворачивался. Вот он заметил одинокую машину и спокойным, размеренным тоном, без эмоций, передал координаты на батарею. Там полетели команды, зашевелились люди у пристрелочного орудия.
Противный и протяжный свист снаряда ворвался в монотонный шум мотора - сразу же метрах в тридцати сзади раздался взрыв. Снаряд лёг совсем рядом с дорогой - она у немцев была пристреляна.
- Чёрт, засекли, сволочи, не надо было пёрышки чистить, капитан!
- Поздно жалеть, гони, ефрейтор, прорвёмся, не впервой!
Водитель навалился чуть ли не всей своей массой на педали и руль, выжимая на разбитой донельзя дороге из машины всё, что можно. Но разогнаться по бездорожью не удавалось, каким-то чудом шофёр всё-таки довёл стрелку американского спидометра почти до наших километров тридцати в час. «Виллис» трясло и бросало из стороны в сторону, казалось, ещё немного и его металлический скелет не выдержит напряжения. Воеводов схватился одной рукой за дверь, другой за поручни, на ухабах подбрасывало так, что ему еле удавалось не вылететь из открытой кабины.
Ещё один свист снаряда и взрыв, на этот раз впереди них.
- Вилка, - прокричал водитель и нажал на педаль, - Бежим, капитан, воронок много вокруг.
Машина резко затормозила, водитель на ходу выпрыгнул из машины. Воеводов, не раздумывая, последовал его примеру. Он понимал, что теперь спастись можно только так. До конца простреливаемого участка оставалось больше километра, а следующий снаряд должен был их накрыть.
Воеводов выскочил из «Виллиса». Ноги в только что вычищенных сапогах плюхнулись в дорожную жижу. «Все старания насмарку», - промелькнуло в голове. Павел Петрович, пригибаясь, обежал сзади ещё катившийся джип и устремился через дорогу, туда, левее, где лес был ближе. Но до него с одного раза не добежать, нужно найти подходящую воронку. Ноги вязли в смеси из снега и грязи, раскисший просёлок будто затягивал человека в смертельный омут. И за дорогой бегущий сразу утонул в глубоких сугробах, ноги проваливались в них, и надо было каждый раз прилагать немалые усилия для того, чтобы высвободить их. Водитель уже успел прыгнуть в одну воронку и махнул оттуда рукой. С трудом передвигаясь по глубокому снегу, Воеводов почти достиг заветного укрытия, ещё мгновение – и он в спасительном углублении. Только судьба распорядилась иначе. Грохнули два разрыва сразу, но ни их, ни даже свиста снарядов Павел Петрович не услышал. Осколки пронзили его грудь, сильное тело в одно мгновение обмякло, и он, не добежав до воронки какие-то сантиметры, рухнул в неё как подкошенный, размазав на только что вычищенной шинели раскисшую грязь.
- Капитан, капитан, ты что? Товарищ капитан! - кричал водитель.
- Майор, - еле слышно прошептали губы умирающего в ответ, - майор я.
И эти совершенно неуместные в устах принимающего смерть человека слова поставили точку в его жизни. Его глаза не закрылись, а смотрели не видящим, но как будто укоряющим взглядом прямо в яркое, почти мартовское, солнце, ставшее роковым для погибшего. Павла Петровича предали земле в отдельной могиле, рядом с братским захоронением около деревни Вимба. На могильном столбике написали «капитан Воеводов П.П.», похоронная команда не могла знать, что офицер в капитанских погонах ехал получать новые, майорские.
После войны людей из этой и из окрестных деревень переселили, территорию закрыли и устроили авиационный полигон. Самолёты со звёздами с разной высоты сбрасывали бомбы, тревожа покой десятков, если не сотен солдат, погребённых в этой закрытой зоне. И только к тридцатилетию Победы прах Воеводова и других погибших перенесли на воинское кладбище в деревне Курсиши, той самой деревне, куда он должен был попасть в последний день своей жизни и где, в итоге, он оказался. Там и сейчас покоится мой дед, гвардии майор Павел Петрович Воеводов, кавалер орденов Александра Невского (посмертно), Отечественной войны IIстепени и медали «За отвагу», не нашедшей его в военное время. Покоится среди двадцати тысяч других, таких же, как он, воинов Красной Армии, похороненных в Салдусском уезде Латвийской республики, павших в упорных боях по ликвидации Курляндского плацдарма Группы армий «Север», продолжавшихся после гибели майора Воеводова ещё три месяца, до самой Победы. Вечная им память!
Полностью сборник рассказов Ивана Карасёва можно найти в Библиотеке сайта Игры со словами и смыслами.
Самое популярное на канале:
За порядком у нас аист наблюдает, а озерный хозяин белый хлебушек любит... (Попадьинские байки)
Чем хороша и так ли уж хороша Беларусь. Взгляд русского туриста
Как видит чайка Джонатан остров Мадейру
День Земли мы празднуем ночью!
ЖЕЛЕЗНЫЙ КАПУТ (по мотивам Айвенго)
.