Когда я смотрю на снег, мне вспоминается детство. Я помню, как мы с сестрой ходили по морозу на дальний рынок за едой. Мне было тринадцать, а Маше шестнадцать, когда бабушка уехала к сестре в деревню на целый год, чтобы там, на краю тайги, выздороветь или умереть. Конечно же, она выздоровела. Но тогда казалось, что это навсегда, и мы теперь должны жить без нее, то есть все делать сами. Maman не интересовалась бытовыми вопросами никогда, ела в столовой на работе или в "сестричестве", вечером покупала себе соленую рыбу и овощные рагу. Мы брали у нее деньги и отправлялись пешком далеко-далеко, чтобы купить много самой дешевой лапши, круп, сахар, муку, масло, яйца, молоко, соленое печенье, которое я очень любила, огромную банку кетчупа с чесноком и бытовую химию. Овощи мы носили из погреба, принадлежавшего бабушке по отцу, куда тоже ходили пешком. Главной и любимой едой была картошка.
Перед новым годом мы получали деньги от родственников и шли с Машей покупать много вкусной еды для праздника и елку. Елку мы несли вместе по улице и люди смотрели на нас пораженно. Потом, чтобы вставить елку в железное основание, приходилось обстругивать ее ножом.
Помню, мы всегда покупали к новому году колбасу-салями, мандарины и все для салатов. Maman соблюдала пост, поэтому даже не садилась с нами за стол. Больше всего я любила наряжать елку. У нас было много советских игрушек, оставшихся от той благополучной жизни, когда родители еще не развелись. Был красный колокольчик, который по какой-то неясной причине напоминал мне про отца. И длинная гирлянда, состоявшая из разноцветных фонариков. Со временем лампочки в фонариках перегорали, а однажды она совсем перестала работать.
Мои подруги любили бывать у меня: в огромной квартире с окнами на восток и на запад царила атмосфера колдовских чар. Когда-то шикарные люстры и старые диваны, выцветшие ковры и шторы, отломанные плинтуса и отстающие от стен обои. В одной из комнат за шкафом стояли рулоны линолеума, который накануне развода собирались постелить, за ванной лежали коробки с кафельной плиткой, которую предполагалось применить, на антресолях - множество красивых тканей, купленных когда-то, чтобы шить платья... Я любила доставать их, когда была дома одна, и наряжаться в ту золотую парчу и коричневое кружево, розовый лен...
Еще я из заветного шкафчика, где лежали документы и лекарства, доставала драгоценности, которые она не носила, и рассматривала их. Однажды я уже писала об этом. У maman была брошь с большим рубином, которую она нашла в песке, когда была ребенком... Очень необычная, старинная брошь. Через несколько лет после ее безумного воцерковления пропала брошь. Думаю, кто-то украл ее. Вероятно, какой-то воспитанник детского дома (точнее, интерната), где она работала. Она не сразу заметила, и была очень зла, когда поняла это. А я подумала: "Так и должно быть - вместе с красотой исчезает и удача." С того момента она перестала носить украшения.
Моя бабушка по отцу всегда любила красивые вещи. Она все еще жива. И недавно я видела во сне ее шкатулки с драгоценностями. Был такой случай, когда мне было уже лет пятнадцать: она сказала, что я могу выбрать любую вещь, какая мне понравится. Я стала открывать шкатулки и перебирать знакомые брошки и кольца. Я долго выбирала и наконец взяла одно кольцо и подошла к ней. Ее лицо вдруг изменилось и она проговорила: "Это обручальное кольцо - я не могу тебе его подарить."
Ее старшая сестра, которая сидела рядом, взглянула на меня с каким-то страхом. Это было золотое кольцо с бриллиантом. Я помню его так хорошо, будто вижу сейчас. Оно пришлось мне точно по руке, словно для меня создано. В тот день я узнала историю о том, что мой дед подарил ей это кольцо, когда она, подруга его сестры, гостила у них в Калининграде. Он привел ее на вершину Замка Трех Королей и там подарил это кольцо.
Он уже умер. Хорошего о нем можно сказать только то, что он обожал дарить дорогие подарки, ходить в театры и рестораны и до слез любил воспоминания о детстве, о котором не раз рассказывал мне, и даже привез меня однажды в Калининград, куда после войны переселилась из Питера его семья, и показал тот дом и сад... Мы постучались в дверь и нам открыл старик с каким-то ужасно невыразительным лицом. Мой дед почти не мог говорить, но я настояла, чтобы нам разрешили пройти в сад, о котором я столько слышала.
Это было в сентябре, на закате дня. В саду была только трава. Меня навсегда поразил тот сад. Я знала, что мой прадед, когда бросил политику и переехал с женой и детьми в этот сказочный маленький полуразрушенный город, выращивал розы в этом саду... Мне казалось, я вижу тот призрачный сад - те огромные благоухающие цветы: желтые, красные, розовые, белоснежные...
II.
Когда я вспоминаю детство, то особенно ярко чувствую холод в огромной квартире, спасаясь от которого, я уходила гулять и там, на морозе, валялась в снегу и прыгала с высоты в огромные сугробы. Бабушка по дому ходила в валенках. Она обвязывалась серыми шалями. Мы заклеивали окна тщательнейшим образом еще осенью, но это не помогало, потому что батареи были "чуть теплые". Это она всегда так говорила, прикасаясь к ним, с одной и той же интонацией: "Чуть теплые..."
Однажды я спросила у кого-то, почему нормально не топят, и получила ответ: "Воруют..." Сказано было с тем же самым усталым безразличием. Это был, наверное, 98-ой год. Я хорошо помню тот год. И следующий.
И тогда я задумалась. Я помню, как я думала, помню ту мысль: "Все мы связаны. Если у кого-то избыток, до у других недостаток."
Когда становилось совсем уже невыносимо холодно в квартире, потому что на улице температура опускалась до минус сорока, бабушка переносила единственный обогреватель, который раньше стоял на перекрестке двух коридоров, в кухню, и закрывала дверь. В дополнение она еще включала духовку на некоторое время и держала ее открытой. Таким образом, кухня натапливалась так хорошо, что покидать ее не хотелось. Выходя, я надевала теплую обувь. Ради тепла мы с сестрой в такие периоды спали вместе в гостиной на диване, накрываясь старыми шубами поверх имевшихся одеял.
Испытания, голод и холод, всегда объединяли нас. В остальное время мы даже не разговаривали.
III.
Помню, был такой случай... Когда дед пригласил нас в год трехсотлетия Питера приехать к нему в гости (он тогда решил собрать ближайших родственников и друзей на свою серебряную или какую-то свадьбу), моя сестра сказала (это было в ресторане): "Посмотри - мы все выглядим как одна семья, а ты - как будто не из нашей семьи."
То был важный момент - я окинула взглядом окружающих и поняла, что это правда. Еврейские лица. Дед был евреем с русским именем, как и его отец. Но его мать, мою прабабушку, звали Розой. Второй раз он женился на еврейке.
Рядом с ними я выглядела слишком русской. Мне было тогда пятнадцать лет.
Был еще один случай. Мне было шесть, когда бабушка по матери решилась отправиться вместе с нами и maman к своей сестре в деревню. Мы добирались очень долго: ночь на поезде, потом утро на станции, затем автобус привез нас в безымянную тогда деревню.
Никогда не забуду, как я увидела ее - она шла босиком по дороге, одетая в черное, с распущенными волосами, так похожими на мои, но уже посеребренными сединой, такой красивой...
И она сказала: "Вышла вас встречать, потому что подумала, что именно сегодня вы приедете."
Она жива до сих пор. На год или два младше моей бабушки. Ее крестили именем Капитолина. Всю жизнь она прожила в деревне. Я помню ее рассказ: после войны она собиралась ехать в город, вслед за старшей сестрой, но жених ее сказал, что никуда не поедет, и она осталась вместе с ним.
Помню ее свадебную фотографию, где она в черном платье. Я спросила, почему в черном. Она ответила, что другого не было. Было только одно платье. И добавила: "Наверно, потому и жизнь у меня такая."
Я много думала об этом, и только спустя много лет поняла, что это значило: она всю жизнь убивала животных.
Ее муж, которого я хорошо помню, построил для них прекрасный дом в крошечной деревне, расположенной неподалеку от той, где жила ее мать. И сказочный летний домик с баней и петушком на остроконечной крыше, с балкончиком, куда я так любила выходить. И сарай для угля, украшенный желтым солнцем. И водокачку.
Он разводил лошадей. У них было очень много животных: коровы, свиньи, куры, гуси...
Помню, как баба Капа завела меня в хлев к борову, когда он кушал. Это было невероятное впечатление.
Когда ее муж умер, она оставила только кур. И завела двух собак.
Еще на ее земле жила огромная стая кошек (конечно же, они заходили в дом). Главная кошка Муся была совсем ручная. А остальные дикие. Но я умела их ловить. Однажды я поймала огромного серого кота Дымку и взрослые были в шоке, и говорили мне, что это опасно. Когда мне удавалось поймать кота, я уносила его на второй этаж летнего домика и запиралась с ним.
В ее доме было всегда многолюдно. Старший сын выстроил в другом конце деревне трехэтажный сказочный дом, покрытый резьбой и проводил там каждое лето с женой и двумя сыновьями.
Младший сын, военный, приезжал часто и на все лето привозил к ней в гости свою дочь.
Я помню, как она ждала его. Телефона у нее тогда не было. Был вечер, да, это было на закате. Я сидела в гостиной за круглым столом, и вдруг она зашла и сказала: "Что-то долго Саша не приезжает. Хочу посмотреть..." И она достала карты и стала раскладывать пасьянс. Я с невероятным вниманием следила за ней. В то время я была не вполне уверена, реально ли волшебство, описанное в книгах, и в моем мире.
Вдруг она взглянула на меня и странно улыбнулась: "Получается, что сейчас должен приехать..." Стояла тишина: в саду, куда выходили окна, высокие заросли цветов были неподвижны, в доме, кроме нас, никого не было. И вдруг я услышала тихие мужские шаги в сенях... В жаркие дни двери в доме стояли отпертые, вместо них были занавески из плотной ткани, которые так красиво развевались на ветру. Еще три секунды - и он вошел к нам в комнату.
В той комнате было невозможно красиво. Кроме круглого стола, покрытого светлой скатертью, там было два дивана, в углу трюмо с тройным зеркалом, часы с кукушкой. Стены дома были очень толстыми - из огромных потемневших от времени бревен. Кроме гостиной, еще две небольшие комнаты, кухня с огромной печью и очень просторные сени.
В сенях было прохладно и темно всегда, даже если на улице беспощадное солнце превращало землю с пыль. Я где-то читала, что существовала традиция в крестьянских семьях освобождать от работы человека, перенесшего солнечный удар. Об этом не принято было говорить в моей семье, но сестра моей бабушки, конечно, заметила, что я плохо чувствую себя на солнце, и освободила меня от работы в поле и в саду. Первоначально моя бабушка все же пыталась меня заставить, но ничего хорошего из этого не вышло.
Только на закате я собирала в миску оранжевые цветы - это был табак. Никогда не забуду его терпкий запах и клейкий сок, от которого долго приходилось отмывать руки. А утром - ромашки, которые росли за оградой.
Какая странная судьба, не правда ли? Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать.
Такому человеку должны были поручать несложные дела, которые можно осуществлять в укрытии. Я перебирала ягоду. Я помогала на кухне. Я делала масло. Еще я забирала куриные яйца. А однажды мне было поручено перебрать огромную гору старой картошки. Моя бабушка высыпала эту гору передо мной во дворе. Я села так, чтобы солнце не светило на меня, и провела за этой работой весь тот день. То было последнее мое лето в деревне. Мне было четырнадцать лет.
IV.
Зима в Сибири в моих воспоминаниях совсем не такая холодная и страшная, как в реальности. Декабрьская ночь. Недавно я написала письмо молодому Священнику, которого не видела уже целых полгода.
Из письма:
Река, на которой стоит город, уже замерзла, а по утрам светит красное солнце. У меня есть надежда совсем скоро вернуться в Питер, но даже если вернусь, то придется снять квартиру в другом месте, а значит я буду ходить в другой Храм.
Еще я написала ему, что в Соборе, где меня крестили, часто служит Епископ, а когда он уезжает, "то все совершенно меняется и распространяется атмосфера такой тихой провинциальности, будто мы глубоко под водой, и кажется, что я останусь здесь навсегда".
Несколько недель назад снега еще не было. В день Причастия я сделала следующую запись: "Сегодня я проезжала по мосту через Томь и видела замерзшую воду. Я вышла из дома на рассвете. Золотое солнце с оттенком красного. Чистое небо, кристаллическая изморозь на земле."
С каждым днем солнце восходит все позже. Мне запомнилось то воскресенье, когда я проезжала через мост и, взглянув вправо, увидела половину огромного пылающего ярко-красного солнца. Оно здесь совсем другое. В нем столько величия, столько потрясающей красоты... В детстве я все время рисовала огромное солнце, на половину появившееся из-за горизонта. И еще - холмы и... остроконечные горы, которых никогда не видела.
Я не думала, что мне будет так печально уезжать. И я не думала, что мне будет так невыносимо здесь, когда закончится лето... Тогда все было иначе - каждый куст и каждое дерево, каждый двор и каждый луч солнца напоминал мне о том, что я на верном пути. Теперь же: "иду один, утратив правый путь, в кругах подземных, как велит обычай..."
Еще я не сказала о том, что в августе прошла под аркой, которую видела в одном давнем сне... Это был жаркий темный летний вечер - собиралась гроза. Я оказалась в тех местах и вспомнила сон, и решила найти ту арку. Во сне она была такой знакомой. Но в реальности я сомневалась, что смогу ее найти и узнать. Я шла через дворы.
Но я нашла ее и разгадала загадку: она вела в другой мир. Это как у Рушди. То, во что мало кто верит.
Да, еще я хотела сказать, что в том деревенском доме, где часы с кукушкой и тройное зеркало в углу, не было икон. И однажды тот человек, ради которого женщина по имени Капитолина осталась в деревне на всю жизнь, отвел меня далеко в тайгу и показал лесную поляну, которую ровно посередине пересекал холодный и глубокий ручей. Деревья вокруг поляны были такими высокими, что не видно было неба. Вокруг темно, словно в сумерках. В то место звери приходили пить, и он хотел, чтобы я увидела кого-нибудь. Но моя мать и сестра громко разговаривали, потому звери ушли. Но я чувствовала, как они смотрят на нас из-за деревьев.