Утро не задалось. У соседей за стеной что-то громко упало, и я проснулся. Хуже нет, чем быть разбуженным за сорок минут до обычного времени. Вроде уже и не заснёшь, но и вставать не хочется. Лежу, злюсь. Тут мобильник звонит, номер определился, но как-то странно: одни восьмёрки. «Ладно, – думаю, – послушаем». И напрасно: трубка приятным женским голосом мне сообщает, что я был выбран случайным способом из огромного числа жителей нашей планеты для важного эксперимента, и что теперь моё имя попадёт в историю.
«Для чего, – говорю, – выбран-то? Чтобы облапошить меня с утра? Я же все ваши уловки давно знаю. И обратились вы, граждане, не по адресу. А в историю я и так попаду, без вашего любезного участия. Это мы запросто. Это для нас – раз плюнуть».
Сказал я это, трубку бросил, и на душе легче стало, и настроение уже не такое поганое. Ладно, думаю, пора вставать, завтракать да на работу собираться. Но телефон вновь звонит с того же номера. Беру трубку, чтобы высказать уже в других выражениях всё, что я думаю по этому поводу, но трубка ласково просит, чтобы я, прежде чем начну говорить, подошёл сначала к окну. Ну что же, мне не трудно, тем более что и идти недалеко: встал с кровати – и ты уже на месте. Окна мои выходят на пустырь: собираются там что-то строить, да всё начать не могут. В-общем, глянул я в окно и остолбенел: аккурат над этим пустырём завис инопланетный корабль, серебристый такой, блестит, точь-в-точь как мой чайник, когда я его отмою. Размером корабль – примерно с Исакиевский Собор, а формой похож на бублик. И висит этот бублик неподвижно, и звуков никаких не издаёт.
– Посмотрели? – спрашивает трубка.
– Посмотрели, – отвечаю я в ступоре.
– А теперь слушайте внимательно...
– Сначала скажите мне, – говорю, – а что, кроме меня эту штуковину над пустырём никто больше не видит? А то что-то народ уж больно спокойно под окнами собачек выгуливает.
– Не видят, – заявляют мне из трубки. – У нас – свои возможности.
И объясняют мне, что выбран я в качестве представителя нашей, человеческой, значит, расы для того, чтобы серьёзные галактические структуры обменялись со мной информацией.
– А почему я? – задаю я простой школьный вопрос. – Есть ведь правительства, президенты там всякие, ООН, в конце концов!
– Нет, – говорят, – планета Земля ещё не достигла того уровня, чтобы с вами официально общаться.
– А неофициально? Вы же наверно, любые сведения можете из кого угодно выудить так, что он и не заметит.
– Можем, но законы наши галактические нам этого делать не позволяют. Теперь всё ясно?
– Яснее некуда! – говорю. – Валяйте, спрашивайте.
Ну, а дальше пошла уже совсем полная ерунда. Вопросник у них довольно странный оказался: то любимые запахи мои их интересуют, то ассоциации со словом «идиосинкразия», то узор какой-нибудь на небе перед домом покажут и спросят, что я вижу, то об отношении моём к вирусам вопрос зададут, а то вдруг любопытно им, что я думаю о «чёрных дырах». Битый час пытали, сотни вопросов задали; я на всё честно ответил, как смог.
– Ну, – говорят, – спасибо, помог ты нам, дорогой друг, составить общее представление о человечестве. Будем обрабатывать данные и делать выводы. Когда Землю примут в Сообщество Высокоразвитых Цивилизаций, то будет в этом и твоя заслуга.
– А когда примут-то? – спрашиваю. – А то совсем неуютно без Сообщества.
– О, это сложно сказать: может – через год, а может – через две тысячи лет.
– Понятно, – говорю, - чего уж там, мы подождём. Две тысячи лет – это ж просто ерунда, и ойкнуть не успеем, как уже в этом вашем высокоразвитом содружестве окажемся.
– За то, что Вы нам помогли, – тут они опять на «Вы» перешли. – мы в качестве поощрения готовы ответить на любой Ваш вопрос. Наша информационная суперсистема знает ответы на всё.
– А вопрос, конечно, только один можно задать? – уточняю я, просто чтобы свою догадливость проверить.
– Да, один, – подтверждают они.
– А подумать можно? – спрашиваю, решив, против обыкновения, на этот раз серьёзно подойти к проблеме. Проникся, наверное, важностью момента.
– Думайте, но не очень долго. Часа Вам хватит?
– Хватит, – говорю. – На работу я, конечно, опоздал, но и сидеть тут целый день с вами не собираюсь.
– Думайте хорошенько: если зададите системе правильный вопрос, то и работать Вам уже не придётся. Через час перезвоним.
Положили они трубку, и тут я задумался. Что же они имели в виду? Наверное, их система даёт ответы и о будущем тоже… А если спросить про курс рубля? Нет, здесь и так всё ясно. Цену на золото, процентные ставки, биржевые котировки? Мне это точно не поможет, тут я безнадёжен. Результаты следующего чемпионата мира по футболу? Кто станет следующим президентом? Нет, всё это мелко. Про здоровье спросить? Ну, допустим, узнаю я, что загнусь через столько-то лет от такого-то недуга, или счастливо доживу до векового юбилея, и что мне с того? Поменяю свои привычки? Это вряд ли. Спросить о мировой войне? Даже если и буду знать, предупредить никого не смогу: всё равно не поверят. Самому подготовиться? А как тут подготовишься? В общем, просидел я в тщетных раздумьях почти час, ничего не придумал и хотел было уже про курс рубля спрашивать…
И вдруг вспомнилось мне, как давным-давно отец рассказывал историю из своего детства. Родителей он потерял во время войны, жил у своей тётки в небольшой деревеньке и ходил в сельскую школу. И был у них учитель труда, фронтовик Семён Ервандович, которого они за глаза прозвали «Сервантычем». Из-за имени, конечно, но ещё и потому, что по внешнему виду он чем-то напоминал Дон Кихота (тогда как раз вышел советский фильм по знаменитой книге Сервантеса). «Cервантыч» и впрямь был длинный, худой, нескладный и вообще «не от мира сего». Вернувшись с фронта, он случайно оказался в их деревне после госпиталя, да и остался насовсем. Учеников гонял нещадно, заставлял осваивать ремесло, приговаривая: «Если вы, лоботрясы, не сможете заработать на хлеб головой, то должны уметь прокормить себя хотя бы с помощью своих рук». Но человеком Сервантыч был душевным, и дети его очень любили.
Часто он уходил на окраину деревни, к реке, где подолгу смотрел на воду и думал о чём-то своём. Отец мой, которому было тогда лет тринадцать, порой прибегал туда, чтобы побыть на берегу рядом с учителем. Сидели вместе, глядели на неторопливое течение реки и просто молчали. «Да, брат, такие дела…» – произносил порой Сервантыч, и была в этой фразе какая-то тайна, глубина и бесконечная боль.
Однажды немногословный Сервантыч вдруг сказал: «А знаешь, тёзка (моего отца тоже звали Семёном), есть один «абсолютный» вопрос, который не даёт мне покоя: в чём смысл жизни? Не нашей с тобой конкретно, не нашей страны, не даже всей нашей Земли, а всего этого большого мира целиком?». Тут он показал рукой куда-то ввысь, в космос, сделав круговой жест, который должен был, по его мнению, передать всю огромность этого мира.
Больше на эту тему Сервантыч никогда не говорил, но отец мой почему-то на всю жизнь запомнил и этот разговор, и выражение это странное – «абсолютный вопрос», и однажды рассказал об этом мне. И выскочило вдруг из самых глубин памяти это воспоминание, и решение пришло само собой. Ведь не зря же Сервантыч, фронтовик, в страшном аду побывавший и выживший, думал об этом. Нет, не зря! И простой, казалось бы, вопрос, а копни поглубже, никто и не скажет толком, в чём он, этот смысл. А ведь если знать точный ответ, всё остальное уже не так важно. И, когда они позвонили, спросил я их о смысле жизни.
– Вопрос несложный, – отвечают. – Сейчас наша система подберёт нужный для вашей планеты ответ.
И почувствовал я в их словах облегчение: словно они с напряжением ждали, что же я спрошу, и получили именно то, что хотели. Видимо, место в этом мире нашего, земного человечества они, просветлённые и цивилизованные, уже давно определили, и сейчас они мне всё доходчиво донесут и в деталях разъяснят.
– Постойте-постойте! – говорю. – Уточняю: меня не интересует смысл жизни лишь населения Земли, меня интересует смысл жизни вообще. И нашей Вселенной, и всех остальных вселенных, равно как и того, что находится за их пределами. Одним словом, всего сущего. Включая и вас, конечно!
Последнюю фразу я добавил с чувством особенного и глубокого удовлетворения. Тут пауза возникла. Долгая. Чувствую, что попал я в самую точку. Жду минуту, две, три. Одно потрескивание в трубке. Ну, думаю, всё. Наверное, отключились. Но нет, минут через пять уже другой голос, мужской и энергичный, мне говорит: «Простите за задержку, технические сложности. У нас к Вам деловое предложение, и предлагаем мы Вам работу в нашей организации. Условия будут самые лучшие: Вы о таких и мечтать не могли. Возможности огромные. Комфортная жизнь, путешествия по всей Галактике, отличная медицина. Будете жить очень долго и неимоверно счастливо».
Я не то, чтобы очень недоверчивый, но, когда такие вещи с ходу предлагают, становится как-то не по себе. Сразу запах серы начинает мерещиться, и мысли о продаже своей бессмертной души в голову лезут.
– Да нет, – отвечаю. – Предложение, конечно, очень заманчивое и щедрое, но я уже здесь привык. Все предки мои в этой земле похоронены, друзья у меня тут, работа интересная, здесь меня любят, ценят, да и я люблю это место, душой прикипел. Одним словом, извините, не могу.
– Вы хорошо подумали? – спрашивают, и слышится мне в их голосе будто бы угроза. – Такие предложения два раза не делают.
– Да нормально я подумал! Вы за меня не переживайте, – отвечаю я настолько спокойно, что даже сам себе удивляюсь. – А на вопрос-то мой ответите, как обещали?
– Вы знаете, этот вопрос – вне компетенции нашего департамента. И вообще, теперь вступление вашей планеты в наше Сообщество рассматриваться не будет. С планетами, где задают подобные вопросы, у нас работают другие ведомства. До свидания!
И трубку положили. Вот тебе раз! Вот, тебе, бабушка, и Юрьев день! И тут меня словно осенило, и картинка нарисовалась в лучших традициях бессмертного «фотошопа», и паззл кривой сложился воедино: а ведь ответа они не знают!
И летают они по просторам Вселенной, носятся по ней, как цветок в проруби, информацию собирают, встраивают в свою систему «отсталые миры», чтобы потом обчистить их до нитки, а население этих планет заставить выполнять для них всю грязную работу. А заодно пытаются выяснить ответ на этот «абсолютный» вопрос. Но не для того, чтобы самим лучше стать, а лишь затем, чтобы ещё эффективнее подчинять и обирать иные миры. Эту систему они, видимо, и называют «сообществом высокоразвитых цивилизаций». И, если бы «приняли» они нас туда, был бы наш номер тысяча сто шестнадцатый, и делали бы мы, как миленькие, то, что нам старшие товарищи прикажут. Но своим вопросом я всё испортил. Стало им ясно, что планета, где такое спрашивает обычный её житель, никогда не встроится в их систему управления, и что мы для них – потенциально опасный конкурент. И очень мне интересно, что за департамент будет теперь нами заниматься? Но ещё более интересно, сколько у нас осталось времени…
© Михаил Власов. 10.11.2020
