Галина Ицкович исследует Вальпараисо, страдает от слезоточивого газа и находит дом Пабло Неруды.
Вальпараисо из парадиза
Недолгая дорога в Вальпараисо вознаградила за все ночные страдания. Мой совет путешествующим по Латинской Америке рейсовыми автобусами: на вокзал надо приходить заранее, поесть вкусных вокзальных бутербродов (carne, pollo, пастель де авокадо), посидеть на скамеечке рядом с другими волнующимися (а вдруг поменяют платформу?) пассажирами, понаблюдать за эмоциональными проводами, которых нигде в мире уже не увидишь. Вокзал — это такая игра. Чудесный вид на виноградники, открывавшийся с верхней палубы корабля-автобуса, и теплый бутерброд окончательно примирили нас с жизнью.
Поскольку эта часть путешествия была не вырезана в камне, а слегка намечена пунктиром, мы чуть не поддались соблазну выйти на знаменитой Касабланке. Потом — на предшествующей Вальпараисо остановке в городке Винья-дель-Мар. Там везде должно быть чудесно: винодельни и виноградники Касабланки; сады, прихваченная с острова Пасхи каменная истуканка и пляж Винья-дель-Мар… Мы решаем, что заедем в оба места на обратном пути, завтра, если рано выедем; если Вальпараисо нам наскучит. Кроме того, мы сняли отель на берегу.
Но когда мы подъезжаем к отелю, становится ясно, что это не берег-пляж, а берег-рейд. Кораблей немного, но все они не лощёные пассажирские, а грузовые и военные. Бетонная пыль Сантьяго всё ещё скрипит на зубах, но легкие уже наполняет новый воздух: воздух прохладного, но все же летнего моря.
Porteño — это житель Вальпараисо. Погодите, но я знаю другие города, где жители — porteños.
Это просто означает «житель города, где есть большой порт».
Значит, и я по здешним меркам porteña? Я росла на расстоянии пяти лестничных пролетов от порта. Рыбачка Соня. Вы интересная чудачка, но дело, видите ли, в том…
Может быть, потому мне так хорошо в Вальпараисо, что городом руководит порт? Порт— это тот хвост, который виляет собакой.
Но сперва отель. Дверные ручки модерново-помпезной входной двери зафиксированы изнутри с помощью железной цепи; мы едва просачиваемся, с нашими-то чемоданами. Окна-витрины защищены наспех сколоченными щитами. Там, где щиты расходятся или кончаются, стекла продырявлены: дыры побольше — от камней, дыры поменьше… Ах, ну да, Вальпараисо ведь город университетский! Босоногая девочка Чили подросла, огрубели черты лица. Возможно, что и сердце её ожесточилось от вечной борьбы за справедливость, от вечных поисков.
Такое впечатление, что в отеле, кроме нас, почти никого нет. Теперь я начинаю понимать, что напрасно я радовалась дешевизне: вот уж воистину, бесплатным сыр бывает только в мышеловке. В неё мы и угодили: волнения, начавшиеся в октябре, всё ещё продолжаются. Потому и туристов нет, и лайнеры белобокие обходят Вальпараисо стороной…
В лифте объявление: «В связи с обстановкой в городе ресторан закрывается в 10 вечера». Неужто комендантский час?!
Вид из окна сказочный, просторный номер великолепен, но получается, что надо спешить, если мы хотим увидеть город. На стойке портье лежит стопка открыток: «Cerro/47. Пешеходные прогулки». Мы как раз успеем до обеда подняться к дому Неруды, а потом, во второй половине дня, спуститься на площадь Анибаль-Пинто, откуда местные гиды-волонтёры начинают свою экскурсию. Это недалеко, минут пять-семь ходьбы.
И мы начинаем восхождение на один из сорока двух холмов Вальпараисо. Пешком, непременно пешком— хотя где-то совсем рядом, судя по Google Maps, прячутся в подворотнях ascensor, подъёмники-короба, фуникулёры дизайна столетней давности, вроде того, на каком мы прокатились в Сантьяго. Здесь их пятнадцать, и обслуживают они «нижние» холмы, те, что амфитеатром расположились над заливом.
Булыжник весело прищёлкивает под подошвами, мы жадно осматриваемся на ходу. Всего в квартале от гостиницы — чудесная площадь с очередным поруганным памятником. А вот и платаны одесского детства (я не подозревала тогда, откуда они приехали в Одессу), кора словно в солнечных зайчиках. Игра света и тени.
Мы прошли всего несколько шагов по площади и вдруг ощутили себя в царстве аллергии: потекло из глаз и носа, защипало в горле, причем одновременно у обоих.
— Интересно, что это цветёт? — поинтересовался муж, и я неожиданно для себя сказала: «Слезоточивая граната».
Не знаю почему, я никогда в жизни не попадала под газовую атаку. Немногочисленные прохожие тоже тёрли глаза, некоторые чихали. Загорелся зелёный свет, мы перешли на другую сторону площади, и аллергия кончилась так же внезапно, как и началась. Игра света и тени — метафора дуализма Вальпараисо.
Мы пошагали дальше, а угол всё увеличивался, идти становилось труднее. Тротуары сузились до ширины моей ступни, к тому же на них были выставлены мусорные бачки, цветочные кадки и ноги старух, сидящих в дверях своих разноцветных, разномастных домов. Что-то из того, что увидели здесь представители ЮНЕСКО, заставило их внести город, именно город как композицию, в число охраняющихся памятников культурного наследия. Дома на холмах? Да нет, что-то другое. А дома, облепившие холмы — это так, место жительства, услада ленивых глаз торопливого путешественника, придуманный городом и горожанами «Музей Под Открытым Небом». Отдуваясь и пыхтя, мы проходим под этим знаком, Museo Cielo Abierto, не особо задумываясь, не восторгаясь, не вглядываясь в виртуозность граффити. На этом континенте любят яркие краски, а бедняки расцвечивают свою жизнь особенно охотно, возьмите хоть Ла-Боку, цветок в сердце Буэнос-Айресa: не за этим ли многоцветием они ехали, срывались из глухих деревень и городских трущоб?
И не знаешь, куда идёшь, пока не дойдёшь. Мы допыхтели до развилки, а там— La Plaza de los Poetas. Только два чилийца получили Нобелевскую премию за все годы её существования. Вот Неруда, тёмный и непривлекательный, как и положено поэту, рискнувшему вмешаться в политику. А это кто? Неужто печальная Габриэла Мистраль, дочь pallador’а?
У памятника нет кистей рук.
Всё в этом городе странно, весь он в метафорах. Но мы пока не «читаем» его — даже словарь не помог бы. Мы пока только разглядываем обложку с непонятными буквами.
Дыхание уже совсем никакое, но, к счастью, на холме показывается мачта дома Неруды. «Ла Себастьяна» — это, в сущности, судно. Дом, совсем не похожий на дом; совсем не похожий на «Ла Часкону», дом поэтa в Сантьяго. У каждого из трёх домов — своё имя. Как ты лодку назовёшь, так она и поплывет. Хотя — бури жизни по-своему переименовывают наши корабли.
Пабло Неруда пережил дело своей жизни, чилийскую демократию, на двенадцать дней.
О тех легендах, которыми окружена смерть Неруды, я расспрашивала всех, с кем сводило меня путешествие, а по возвращении ещё и мнение Павла Грушко, переводчика, лично знавшего поэта, спросила. От решительного: «Нет, конечно же, это не было политичесим убийством, он был давно болен», — из уст людей более взрослых и рассудительных и из официальных источников (аудиоэкскурсия по «Ла Часконе» и служитель «Ла Себастьяны»), до столь же решительного: «Ну конечно! Вы даты видели? А о свидетельстве шофера, везшего его в больницу, слыхали?» — от людей либеральных и юных. Тяжело болевший Неруда по пути в больницу сказал шоферу, что несколько часов назад к нему пришли и сделали укол. Заодно вспоминaли, что перешедший в оппозицию к Пиночету президент Эдуардо Монталва умер через несколько лет в той же палате, с невыясненным диагнозом. Это прибавило подозрениям новый вес. В 2013 году правительство Чили дало распоряжение об эксгумации. Мрачное это расследование, тем не менее, не развеяло туман: оказалось, что Неруда умер не от рака, а от бактериальной инфекции, а вот как она проникла в его тело, узнать уже невозможно. Как и творчество, смерть его послужила делу прогресса: первое после переворота стихийное шествие, первые шаги новорожденного чилийского сопротивления датируются 26-ым сентября 1973 года, днём его похорон.
Племянница президента Изабель Альенде, в те годы работавшая журналисткой в Сантьяго, описывает такой эпизод, подтверждающий, что стихи Неруды знал каждый чилиец. Неруда приехал на вокзал, он кого-то встречал. Его быстро узнали, и через минуту толпа хором скандировала его стихотворение! И, заметим, если бы не скандальные признания любвеобильного поэта-мачо, аэропорт Сантьяго звался бы именно его именем.
Эпикуреец. Три жены, три дома — что ещё нужно поэту?
Неруда любил проектировать дома, а потом населять их всякой аппетитной всячиной, купленной у антикваров, старьёвщиков, деревенских старух и Бог знает где ещё. Но если «Ла Часкона», спроектированная поэтом, дом-подсознание, с перепадами и порогами, с тайными проходами и намекающими на «то» (а что?) objets-d’art, — это последнее гнездо, где травматичное и драматическое послесловие (разгром, учинённый пиночетовскими боевиками, и тело его, выставленное в разорённом доме со взломанными полами) перевешивает и гармонию, и изыск, и нежное имя «Кудряшка», то купленная готовенькой «Ла Себастьяна», дом-корабль — это ода любви и морю, вкусной еде, искусству, библиофилии.
Он был построен испанцем-архитектором Себастьяном Колладо. Дон Себастьян умер в 1949 году, и этот недостроенный, нанизанный на лестницу дом был заброшен. Безумная покупка! Неруда разделил её со своей приятельницей Мари Мартнер и Франсиско Веласко, её мужем. Но в доме явно живут только два духа, Неруды и Матильды Уррутиа, последней жены, музы. Они заглядывают через плечо экскурсанта, раскачиваются в диковинных креслах, кружатся на карусельной лошадке, стоящей в гостиной, потихоньку отпивают из бутылок в баре. Матильдина «Шанель №5» нагревается на пульсе привидения. Дом переполнен желанием. Дом сублимирует и рифмует. Иначе почему здесь так празднично и солнечно, солнечней даже, чем снаружи? И стихи начинают звучать сами собой.
Мы спускаемся с холма Флориды в летящем, лёгком настроении. Муж виновато признается, что утяжелил наш багаж, приобретя чашку, на которой с одной стороны изображена диковинная птица, деталь с картины, подаренной Неруде одним из друзей-художников (Веласко?), а с другой — рыба, проплывающая сквозь компас, символ Fundacion Neruda. Что ж, мы квиты: я ведь не удержалась в «Ла Часконе» и купила фигурку на цепи, сирену в матросском костюмчике, реплику ростры в стиле ар-деко. Чашка так чашка, найдём место. Настроение а-ля взбитые сливки. Да, кстати, неплохо бы перекусить. Мы останавливаемся на выложенном мозаикой цветном пороге маленького магазинчика прямо за воротами «Ла Себастьяны»: ба, да тут не только сувениры, но и свежие эмпанады! На улице стоит крохотный столик; там и едим горячие, с пылу с жару эмпанады и миниатюрные пирожные, наполненные горячей карамелью, запиваем крепчайшим кофе в сливочных кружевах. О, эта простая жизнь, о, эта редкая минута довольствования малым… На губах надолго остается привкус карамели, в глазах — отблеск синего света с мозаичной фрески.
И вниз с холма можно уже не торопясь, фотографируя чуть нe каждый дом на весело вихляющей улице.
Продолжение следует...
Чили: черновик приключения. Часть первая
Чили: черновик приключения. Часть вторая
Чили: черновик приключения. Часть третья
Чили: черновик приключения. Часть четвёртая
Чили: черновик приключения. Часть пятая
Чили: черновик приключения. Часть шестая
Чили: черновик приключения. Часть седьмая
Чили: черновик приключения. Часть восьмая