«Марадона» Эмира Кустурицы – противоядие от голливудского фаст-фута с его тошнотворной политкорректностью. Режиссёр нашёл балканского героя в Латинской Америке.
Его Марадона сродни безумным и бесшабашным, бешеным и нежным, нелепым и бунтующим цыганам и сербам, полу-поэтам, полу-плутам. Короткие цитаты «Из папы в командировке» и «Чёрной кошки, белого кота» точно маркером отмечают те фрагменты биографии великого футболиста, где реальность напоминает кино, а выдуманные эпизоды - продолжение подлинных историй.
Марадона жалеет о времени, которое отнял у него героин, о том, что не видел, как растут дочери, о слабостях и ошибках, но это не исповедь и не покаяние: перед кем ему каяться, если фанаты создали Марадонианскую церковь и поклоняются ему как божеству. Марадона Кустурицы - состарившийся языческий бог футбольного поля, с ним на равных разве что Фидель Кастро, бородатый гаванский всевышний.
А многократно показанный в фильме эпизод той игры на чемпионате мира, когда аргентинцы выиграли у англичан - псалом в честь «руки бога», которая направила мяч в ворота.
Это почти религиозное кино, если в порыве многотысячного стадиона увидеть молитвенный экстаз. Пожалуй, после Лени Рифеншталь никто из режиссёров-документалистов не создавал таких потрясающих многофигурных сцен: движение массы людей на экране выстроено, как симфония, как музыка необратимости. Если в «Триумфе воли» завораживают ритм и упорядоченность, подчинённость каждого общей цели, в «Марадоне» разнонаправленные, импульсивные группы неожиданно вливаются в общий поток, дышат одним дыханием.
Едва ли не единственное, за что можно упрекнуть режиссёра, так за хронометраж: вместо девяносто трёх минут фильм вполне мог бы длиться час десять.