Отрывок из новой книги
Сутки, предшествующие «полету в прошлое», особо в памяти не отпечатались. Места себе, несмотря на фамилию, доктор не находил. Квартира, в которой он собирался провести последние минуты в этом времени, оказалась на редкость уютной и просторной. Заплатив за несколько дней вперед, он обеспечил себе, таким образом, сутки относительного спокойствия.
Весь день Изместьев слонялся из угла в угол, вспоминая самые яркие моменты из прожитого. Как они с Ольгой впервые заработали на поездку к югу. Отдых на Иссык-Куле был похож на сказочную симфонию. Как больно по ним ударил дефолт 1998 года. Доктор в тот год даже похудел на пять килограммов.
Вначале 2000 года он здорово простудился и слег с двусторонней пневмонией на койку. Несколько дней болтался буквально «на волоске» между жизнью и смертью. Ольга не отходила от мужа ни на шаг: кормила с ложечки, меняла мокрые простыни, несколько раз обтирала все его тело уксусом. Можно сказать, выжил он в те дни только благодаря ей.
Вспомнился и тяжелейший токсикоз Ольги, когда она под сердцем носила Савелия. Все же, как тяжело достался им этот оболтус… Тот самый, которого доктор решил стереть из бытия, как неудачный текст с экрана компьютера. Будто не было ничего: ни токсикоза, ни мучительного грудного вскармливания, ни диатеза, ни кори с краснухой…
А что тогда было? Может, все предстоит написать заново?
Он долго стоял на балконе, курил и смотрел на ночные огни города, с которым ему вскоре предстояло распрощаться навсегда. Он увидит другие огни, встретит других людей. Будет жить другой жизнью. Новой, где не будет места ошибкам…
* * * *
Мыслишка, даже не блеснувшая в мозгу, а так, блик ее зарулил в подсознание на долю секунды, надо признать, ничуть не удивила Аркадия. Перед тем, как оттолкнуться от карниза, когда внизу пятнадцать этажей, когда сентябрьский ветер, казалось, все внутренности безжалостно из тебя выдувает, как брандспойт – закаменевшие комья грязи, доктору подумалось, что ошибиться во времени и в месте… в принципе… не так уж и страшно. Что он ничего не потеряет, даже реально превратившись в мякиш на асфальте, в красное пятнышко с высоты птичьего полета. Это не жизнь. В самом деле, разве не так? Это было последнее, что отпечаталось…
Он оттолкнулся, взглянув на сотовый в последний раз. Там, куда он направлялся, сотовых еще не было. Не было Интернета, ноутбуков… И тем не менее он оттолкнулся. Оттолкнулся изо всех сил.
Потом было ощущение, словно он угодил на острые пики чугунного забора. Резкая боль между ног пронзила до макушки и, казалось, вышибла сознание. Он хотел закричать, но… забыл, как это делается. Горла – не было, головы, тела – тоже. Выше пояса ничего не было – пустота. Лишь острая боль между ног. Которую невозможно терпеть. Кто-то безжалостно раздирал его надвое, раздвигал ноги, вбивал ему кол, как в средневековье.
Реальность была где-то рядом, вокруг, но… пока без него. Вернее, он в ней был не полностью, а только ниже пояса. Там он чувствовал суету, касания и невыносимую, раздирающую боль. Здесь же – не было ничего. Материи не было: туловища, лица, прически. Даже во сне подобных «расщеплений» ему испытывать не приходилось.
Боль тем временем нарастала, словно кто-то бензопилой методично разделял его надвое снизу вверх. Реальность приближалась, обступала. Обрывками, клочками, фрагментами падала откуда-то сверху. Впрочем, кто бы подсказал еще, где здесь верх, а где низ?
И вдруг! Словно штекер воткнули в гнездо! Все вокруг зашевелилось, затерлось, заговорило, захлюпало. Доктор начал чувствовать, окружающее обрело леденящую, знобящую липкость. Зубы застучали, все тело начало колотить, только…
Его ли это тело?!
– Тужься, шалава! – что-то объемистое маячило у него над головой, кричало, то и дело постреливая в самый нос запахом прогорклого масла.
– Замолчи, Антоновна, – урезонивал «прогорклую» тягучий грудной голос. – Девка, похоже, за туманом бегала на пару минут. Сбегала и вернулась, молодчина!
Откуда-то снизу поднимался то ли вой, то ли скулеж, который Изместьеву доводилось слушать лишь однажды, когда на его глазах грузовик переехал задние лапы овчарки. Скулеж-вой то затихал, то поднимался снизу с новой силой.
– Ыгы! – снова прогоркло дунула Антоновна.
Огромная подслеповатая лампа дореволюционных времен свисала с обшарпанного потолка, ее свет заслоняли мутные расплывчатые силуэты коллег в масках. Их глаз он разглядеть не мог, мешала боль в промежности. Невыносимая, сверлящая. И этот пронзительный скулеж!
– Тужимся, деточка, дышим, тужимся, дышим и тужимся, ну! – спокойно и настойчиво твердил грудной голос. Что-то подсказывало Изместьеву, что он принадлежал его коллеге. Проступала в нем этакая рассудительность. – Не обращай ни на кого внимания. Ты должна справиться, чай, не первородка!
Боль тем временем достигла апогея, возможности терпеть ее уже не было. Из-за этого смысл сказанного коллегой до Изместьева дошел не сразу.
«Первородка? Кто первородка? О чем это они?»
И только тут он понял, что истошный скулеж, способный вывести из наркоза слона, принадлежит… ему. Вернее, его голосовым связкам. Ничего особенного, нормальный стон роженицы.
Кого???!!!
Роженицы???!!!
А при чем тут он???!!!
– Да кончится когда-нибудь оно или нет?! – продолжала прогоркло «впаривать» Антоновна. – Что-что? Говно, вот что! Кто ж перед родами столько жрет?! Дыши правильно, тебя ж учили! Тужься, тужься!
Догадка долбанула его наподобие разряда дефибриллятора. Это покруче пожизненного заключения! У Робинзона Крузо и то удел полегче был.
Это не его горло! Не его тело! Он… рожает. На столе. А, может, все-таки… За столько лет можно и отвыкнуть. Только… он не может припомнить столь… дерзкой экзекуции. Не было в его жизни ничего подобного. Не было! И быть не могло!
– Твердила Силантьевне, твержу… Как дура, ей-Богу! Чтоб клизмила как-чественно, чтоб здеся они не срали! Чай, родильная, не туалет! А они все одно срут, все одно срут! Воды ей, что ли жалко? Жидормотина!
– Помолчи, Антоновна! – оборвал «прогорклую» грудной голос. – Совесть поимей, вернее, ее остатки. Еще неизвестно, что после тебя на столе оставалось.
– Угу! А кому говно-то убирать потом? – не унималась та. – Той же Антоновне! Убью Силантьевну! Умертвлю, заразу!
Он по-другому чувствует, по-другому сложен. Совершенно иные ощущения. В горле словно кто-то наждачкой «пошурудил».
Боже! Его интубировали! Ну, конечно! Тяжелые роды, он отключился, вернее, она. И в это время, как и в Поплевко, поменялось внутри все.
И какое время на дворе – одному богу известно. И как его зовут его… ее… И сколько лет… И замужем ли… Вот это финиш!!! Что может быть круче?!
Неплохо для начала, Карл Клойтцер! Очень неплохо! Отомстил все-таки. Да так изощренно, что скули не скули, все без толку. Обратной дороги нет.
В этот момент резь в промежности достигла своего крайне точки, скулеж превратился в рев, слезы хлынули из глаз. И из него поехало! Словно локомотиву удалось, наконец, сдвинуть состав вагонов в семьдесят. Пошло-двинулось! Само сдвинулось или с чьей-то помощью, он разобрать не мог.
Детский рев раздался так неожиданно, что доктор подавился слюной. Человек родился!
Обработка пуповины, отхождение плаценты-последа. Он помнил что-то из акушерства. Смутно, урывками, но помнил.
– Молодец, Акулина! – ободряюще пропел грудной голос. – Девочка у тебя. Первая-то, кажется, тоже…
У него уже вторые роды, вот оно что! Акулина… Какое романтичное имя! Интересно, давно ли были первые? Сколько лет старшей дочери? Полный отпад!
Изместьев внезапно схватил за руку акушерку. Вернее, хотел схватить. Движение оказалось столь слабым, что «прогорклая» едва заметила.
– Чего еще тебе? Все, что можно, ты уже выдала – три слоеные кокоры.
– Какое сегодня число?
– С утра четвертое было, навроде, – рассеянно ответила акушерка.
– А месяц, год? – не унимался доктор, надеясь на что-то. И, видя, что от него шарахнулись, как от… прокаженной, повторил изо всех сил: – Месяц, год, я тебя спрашиваю…
– Ты, девонька, видать, не зря за туманом бегала, не вернулась ишо, кажись, – протянула в итоге акушерка. – Все еще один туман в голове у тебя.