Морщинистые руки охапили мокрое скользкое тельце.
- Непомерущий! - успокаивает Сычиха.
- Ухи я допрежь всего приветила – твёрдые ухи от! По то и непомерущий!
Долгие, слегка скрюченные старостью, персты, едва касаясь, правят младенческую головёнку. Наново лепят - вытягивая и вновь сгибая, мягкие лапки. Разглаживают маленькую мордочку. Крепкий младень зело костист и твёрд! Хуже, когда тельце мягкое, как кисель – таковой нежилец вовсе. Видывала Сычиха и марышей - когда из живого бабьего лона лезет совсем мёртвое нечеловечье дитя. Всякое видывала. Бывает крестись-не крестись – всё впусто.
- По што молчит? – слабый дрожащий голос Настасьи вырывает Василия из забытья.
Тело его, изломанное, поруганное, распластано на соломе. Глаза натыкаются на связку пляшущих огоньков в светце, где-то в темноте шумно сопит Сычиха. Да он ли это очнулся? Пробует шевельнуть пальцами ног – получается! Он жив и… Что и? Что с ним попритчилось?
- По што молчит? – Настасьин голос из тьмы требует ответа.
Кто молчит? Что ей отмолвить? Василий облизывает сухие губы, и трудно сглатывает подкатившую к горлу тревогу.
- Окликни – глядишь и отзовётся! - ровный голос повитухи окончательно возвращает Василия к яви. Темнота расточается по заугольям. Он садится и уже хорошо различает фигуру Сычихи. В руках повитухи барахтается красноватое тельце.
- Девка! - возвестила Сычиха, - Девка, да така чудова! Волосищи то у ей белые, яко снег!
Василий, торопко натягивая порты и смешно, по-воробьиному подпрыгивая на одной ноге, спешит глянуть на дочерь. Ноздри щекочет новый неведомый доселе запах. Недовольно сморщенная мордочка с тонкими щёлками вместо глаз. И длинные, точно мокрый лён волосёнки.
- Ваа-си-иль! Ва-а-си-иль! – напевно закликает Сычиха. И недовольная мордочка зачмокала губами.
- Ва-аа-а-аси-иль! – громче кличет Сычиха.
- У-а-а, - отвечает ей младень. Крик сердитый, живучий.
- Вота! На отцово имечко-то и откликнулось дитятко! – довольно кивает Сычиха. Заботно скутала младеня в тонкую холщовую оболочину, подала дитё отцу.
- Допрежь отцу! Он ить тоже родил! Ты то ещё натетёшкаешся, милая, - успокаивает Сычиха Настасью. Хоть и не противится она нисколько. В тусклом свете лучин видно, как влажно поблёскивают её глаза.
«Как мало и немощно дитя!» - думал Василий, покачивая на руках тёплый свёрток, - «Даже тощий росток ржи, куда крепче. Иное зерно падёт в сухую истоптанную конскими копытами твердь и не погинет, а уцепится корнем да потянется ввысь – к солнцу, к небу! А человечьему ростку сколь много надо, чтоб корень пустить! И мать с отцом, и деды-прадеды, и память, и обычай свой! На чужом чужой и вырастет!»
Младень сердито сморщил мордочку и закатился басистым переливчатым криком. Сычиха снесла его матери. Та, выпростав тяжёлую грудь, принялась ворковать, уговаривать рассерженное дитё.
- Девка – хват! – подивилась Сычиха, и прибавила поучительно – С сыном - девка, а как дочерь – баба!
Василий на миг почуял себя лишним. Но тут жена протянула к нему руку, маня наклониться. Он послушался. По затылку скользнули её пальцы. Она задышала что-то ему в самое ухо. Что – того не понял, но стало тепло и радостно. Отчего-то захотелось взяться за топор и до седьмого поту колоть кряжистые неподатливые комли. Вместо того, отправился за лубкой, кою плёл сам загодя для будущего дитяти.
Лубка или лубочка - плетёная из липовой коры переносная зыбка (колыбелька). К ней приделывались «почёмки» - верёвки. Эдакая люлька-переноска получалась.
Десять дней жила Настасья в овине. Бабы навещали. Приносили «на зубок» кашицы, хлеба, сыру (творогу). Сычиха поила её крапивным зелием. Мяла Настасье живот, хмуря чело.
Детячье место Сычиха сама похоронила в саду под яблонькой. Клала пупом вверх – чтоб рожались ещё робяты. Бросила горстку ржи да схоронила, перекрестясь.
Незаботно сиделось в овине. Горьковатый запах сушёной полыни. Мышиная возня где-то рядом. А мир большой суетный, шумный недалеко-неблизко. Но ей туда нельзя. Там за стенами овина копаются, точно муравьи, живые люди. Всё им что-то надобно. Всё куда-то норовят поспеть.
Тем чуднее было воротиться обратно в избу. Щурились отвыкшие от свету глаза. Но вот взор зацепился за старую зыбку, повисшую на очепе. Ударил в нос знакомый кисловатый запах человечьего жила, и почуяла - своё, и саму себя почуяла заново.
Очеп – длинная, крепкая и гибкая жердь. Изготавливалась обычно из молодой берёзы. Очеп прикрепляли к матице – продольной потолочной балке на потолке. А уже на сам очеп подвешивали зыбку.
Донце зыбки заботливо выстлано соломой. Поверх старая Настасьина понёва.
- Перво лето от чадо не твоё! – остерегает свекровь, - Не наречёно - не милуй. Грех!
Первое дитя и зыбка первая, и руки дрожат, как и у всякой впервые опроставшейся жёнки, доверяющей чадо, роженое и желанное, на милость старой зыбке да Господу Богу. И зыбка приняла, качнула, не скрипнув и не растревожив дитя.
Нет ничего безымянного в мире сём. Для всякой твари, для самой ничтожной лопатины найдёт человечий язык имя особое. Ибо, нет имени – и ничего тогда нет. Страшно это для человека. Потому ли наречь имя – дело излиха непростое, и в деле сём без обычаев никак не обойтись. Самое ценное в имени – это память. Память рода, а и, больше возьмём, народа целого. От того в старину, не мудрствуя, наделяли детей освободившимися именами дедов да бабок, иным доставались имена прадедов. Сохранишь имя, а там глядишь и пращура не забудут! Тихо утекает время. А и утекает ли? Когда Иван или Марья рождаются через два или три поколения вновь и вновь?
Но были и другие хитрости. Всякие были. Народ русский зело смысловит! И чадо имя своё исповедует.
- Милава! Милава! – окликает Наталья внучку, - матерь мою таково прозывали. Милава!
Молчит зыбка. Не то имя.
- Дитё и то ведает – не хрищёно имя то, - укоряет жену Ельферий.
- Марья! Марья! Марья! – зовёт дедо Алферя. Не слышит внучка прабабкино имя. Что тут поделать?
Черёд Василию окликать дочерь. Он обводит глазами избу, задержав взгляд на маленькой иконе в красном углу. Икона та - образ Параскевы Пятницы – гордость отца. Куплена за мешок муки у бродячего изографа. Тёмные очеса святой зрят строго. Десница сжимает распятье.
«Три Арины в году живут. Арина – разрой берега. Арина – рассадница, да Арина – журавлиный лёт.» Василий вздрогнул. Узнал дочерь.
- Арина! Арина! Ариша милая! – тихо позвал, а дитя услышало. Заворочалось в зыбке.
- У- а-а! - отозвался голосок.
И полюби пришлось имя то всем. По-старому – Ярина, а по святцам - Ириною окрестили. Как любо, так и назови!
(Продолжение следует)
Иллюстрация - репродукция картины современной художницы Юлии Леньковой. Художницу привлекает самобытная красота Русского Севера.
Начало истории - тут!
2 часть, 3 часть,4 часть,5 часть,6 часть,7 часть, 8 часть,
9 часть,10 часть,11 часть,12 часть,13 часть,14 часть,15 часть.
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!