Всего два дня осталось.
Читательское голосование на LIVELIB продолжается.
Лучшая книга 2020.
Литературная премия Электронная буква.
Ю_ШУТОВА "Дао Евсея Козлова".
Отрывок о буддистах и социалистах:
Я был в дацане. Сегодня Дуйнхор-хурал. Я вспомнил об этом случайно, что да, именно сегодня. А все благодаря Авдотье Поликарповне. Во время обеда, подавая нам картофельные клецки, сказала, что вот мол, картошку и ту стало трудно купить, и стоит она как заморские фрукты-ананасы, и что вот нонеча полнолуние, а до следующего надо успеть картошку посадить, а где для посадки купить, бог весть, а свою они всю приели. Из всей этой скорее для себя самой сказанной речи, выделил я одно: сегодня полнолу-ние. Полнолуние третьего последнего весеннего месяца по лунному кален-дарю. День, когда Будда Шакьямуни передал учение Калачакры (Колеса времен) царю Шамбалы, бог весть, как того звали, я забыл. Дуйнхор-хурал. Ом-ма-ни-па-дмэхум. Пойду, посмотрю. Любопытно.
Возле дацана было многолюдно. И публика не простая. И лиц наших славянских не мало. Не только «монгольские». Увидел я и давешнего свое-го знакомого, полковника Козлова. Был Петр Кузьмич с женой, дамой много его моложе, но очень серьезной с виду. Подойти я постеснялся. Встал, где пришлось, в заднем ряду. Выглядывал из-за голов. А впереди разворачивалось действо. Фасад храма был украшен полотнами с выши-тыми буддийскими символами, по сторонам — пучки флажков. Под не-стройный трубный рев, бормотание большого барабана и истерические вскрики медных тарелок на маленьком пятачке плясали четверо ряженых. Ну чисто скоморохи на масленицу. Только эти «скоморохи» одеты были устрашающе, у одного морда сродни волчьей, у другого синее перекошен-ное лицо с торчащими клыками, у остальных звериные маски, но что это за звери, не разберешь. В руках какие-то жезлы, не жезлы, украшенные шел-ковыми лентами, оранжевыми и голубыми. Многоцветные одежды. Актеры кружатся, одеяния колоколом. Пестрый вихрь шелковых лоскутов. Маски то вертятся друг вокруг друга, то замирают, подняв одну ногу в мягком войлочном башмаке с загнутым вверх носком, словно хотели шагнуть, да вдруг и позабыли. «Что это?», — заглядевшись, я задал этот вопрос вслух. Ко мне повернулся один господин в модном, явно дорогом сером пальто и мягкой шляпе. Прищур азиатских, к вискам разбегающихся глаз.
— Это Цам. Во время Дуйнхор-хурала монахи приглашают богов спу-стится со своего неба на землю. И боги спускаются. Правда, потом прихо-дится их упрашивать вернуться обратно, — в темных глазах плескалась расплавленная усмешка.
Спектакль продолжался минут двадцать еще. Небо заволокло серой с лиловыми подпалинами пеленой. Начал накрапывать мелкий дождь. «Раз-два, раз-два,» — стучал он по плечам, по раскрывшимся дамским зонти-кам, по шелковым полам и рукавам пляшущих монахов. И вдруг р-раз(!), разверзлись хляби небесные. Хлынуло потоком, затопляя всех, смывая цветастую яркость церемонии. Взбулькнув, последний раз промычала труба, вслед за ней заглох барабан, танец скомкался. Монахи, а за ними и публика двинулись к высокому крыльцу дацана. Внутри образовалась кратко-временная суета. Мокрые, мы отряхивались, смахивали капли с лиц, дамы обтирались платочками, мужчины, нагруженные зонтами, шляпами, сумочками своих спутниц, крутились, выискивая, куда бы это все сгрузить. Гомон, смешки, совсем не соответствующие месту.
Представляю такое столпотворение в православном соборе в день како-го-нибудь важного праздника, Пасхи или Покрова…
Нет, не представляю.
Как и в прошлый раз в зале за низкими столиками уселись монахи в бордовых одеждах и желтых шапочках, необычных таких. На каждой был высокий полукруглый гребень. Шапочки напоминали шлемы римских ле-гионеров. Сегодня здесь, видимо были все монахи, жившие при дацане, столики стояли у колонн напротив друг друга, а в центре на высоком квад-ратном столе из разноцветного песка была выложена мандала. Лучи солн-ца, падающие сквозь стеклянный потолок, плясали на ней сполохами, красными, зелеными, голубыми.
Мы заняли скамейки за колоннами, хурал начался. «Ом-ма-ни-па-дмэхум,» — горловым звуком затянул ширээтэ-лама. И опять, как в пер-вый раз вибрации его голоса заполнили все пространство без остатка. Каза-лось оно дрожит, вибрирует вместе с ним. «Ом-ма-ни-па-дмэхум», — вы-певали красные колонны… «Ом-ма-ни-па-дмэхум», — вторили шелковые флажки в углах алтаря… «Ом-ма-ни-па-дмэхум», — звучала мандала… Колесо времен вращалось. Оно проворачивалось и тащило за собой все-ленную, город, войну, дождь и дома, меня самого и моих близких. Так бы-ло всегда, так и должно быть. «Ом-ма-ни-па-дмэхум», — пело что-то у меня внутри.
Сколько времени это длилось, я сказать бы не мог. Но вот наступил са-мый последний акт: разрушение мандалы. Все присутствующие встали друг за другом, они по очереди подходили к центральному столу и полу-чали от настоятеля пригоршню песка. Они подставляли шкатулочки, ко-шелечки, кто-то просто бумажные кулечки. Песок сыпался. Каждый полу-чал свою порцию благодати. Я стоял и смотрел. И вот все почти разо-шлись, и через головы двоих еще не наделенных Лобсан посмотрел прямо на меня.
— А вы что же?
Он протянул ко мне сложенные ладони, из которых беззвучно сыпался песок. Я покачал головой:
— Я не верю в ваше ученье и в спасение, дарованное Буддой.
— А верите ли вы в дождь?
Странный вопрос.
— В дождь? Зачем мне верить в дождь. В него верь или не верь, а вон он идет.
Доржиев кивнул:
— Правильно. Верите ли вы в спасение или нет, оно существует. Верите вы или нет в существующий порядок вещей, это ничего не меняет. Он есть. Верите вы или нет в свое место в этом порядке, не важно, вы все равно его занимаете.
Из его ладоней по-прежнему сыпался песок. Я подставил свои, и в них потекла смешавшаяся в пеструю кашу мандала. За неимением какой бы то ни было емкости, я ссыпал песок прямо в карман пальто.
Потом я ушел домой, не хотелось растерять тихую радость, певшую у меня в душе.
* * *
Пасха у меня вышла в этом году очень грустной. Мало того, что нет ве-стей от Климента. А это очень беспокоит. Жив ли? Гонишь прочь от себя такие мысли, но они возвращаются и возвращаются. Я пишу ему, пишу Птушке. Но письма мои словно проваливаются в бездну. Ответов нет. Жо-зефина, птица моя певчая, ну ты-то могла бы написать пусть сколь угодно коротенькое письмецо. Прочирикать мне хоть пару слов…
От меня съехали Кудимовы. Как раз накануне Пасхи. Два дня я решался на разговор с Вениамином. Наверное, лучше бы не решился. Хотя, кто зна-ет, что лучше. Какая правда правильная. Долго думал, как начать разговор. Спросить, где задерживается так долго по вечерам? Но ведь он может от-говориться чем-то. Или спросить, не читает ли он нелегальную литерату-ру? Я прокручивал так и этак в голове варианты, не придумал ничего, и дождавшись, когда Кудимовы отужинают, позвал Вениамина к себе в ком-нату. Сели в креслах перед моим письменным столом. И, севши, прямо в лоб заявил ему, что знаю о его причастности к социалистам-революционерам. Он, не задумываясь ответил:
— Да, это правда.
И прямой взгляд глаза в глаза. Взгляд уверенного человека. Не будучи подготовлен к такому однозначному ответу, я нашелся только спросить:
— Но почему?
Сам я прекрасно понимал, что не это я должен был спросить. На такой вопрос я и сам могу ответить: потому что война, потому что жизнь наша несется по все более кривым рельсам, потому что проводя свое время сре-ди рабочих, занимаясь защитой их интересов, да что там, ведь, и сам Вени-амин — рабочий человек, он проникся их взглядами, их чаяниями, их идеологией. Не «почему» надо было спросить, а скорее, «зачем» или «ку-да», куда заведет его этот путь. А я как кисейная барышня, — «Почему?», еще бы руками всплеснул от избытка чувств. И ожидаемо в ответ получил лекцию о прогнившем самодержавии, достигшем крайней точки, чуть под-толкнуть и покатится. О том, что главное дело рабочего класса — это са-мостоятельное освобождение от гнета империализма, а главная задача со-циалистов-революционеров — агитация рабочих, организация их выступ-лений, сплочение и так далее, и так далее. У меня было ощущение, что не своего друга я слушаю, не его слова и мысли, а зачитываемую вслух статью, так четко и округло звучала пересыпанная «учеными» словами речь Вениамина. Самодержавие.., борьба.., объединение.., профессиональные союзы рабочих..., агитация.., социализм.., повторы одних и тех же терминов, «чирик-чик-чик, канареечка-пташечка, жалобно поет…», а что за ни-ми, за словами этими, есть ли там его личная, собственная позиция, проду-манная, выстроенная, выстраданная или только слова… слова… слова…
— Но ведь война…
— Что — война? Война развязана преступными правительствами импе-риалистических держав. Война может и должна стать толчком к восста-нию, как в России, так и в Германии, это приведет к свержению нынешней власти… (чирик-чик-чик).
— А дальше?
— Дальше Учредительное собрание, демократизация общества, социа-лизация земли… (чирик-чик-чик).
— А террор? Вот скажи мне, Вениамин, неужели ты, лично ты,
готов стать террористом. Вот ради этих красивых слов, что ты мне тут наговорил, ты готов сам идти и убивать. Убивать людей. Живых, теплых. Целовавших своих жен, детей, смеявшихся, гладивших своих собак…
Он как-то смешался, перестал смотреть твердо мне в глаза, отвернулся, взял со стола карандаш, стал вертеть его в пальцах. Сомнения, значит, все же есть в нем сомнения…
— Боевики не убивали людей, а казнили преступников, виновных в смерти десятков, сотен рабочих. Террор не принес результата, того на ко-торый был рассчитан. Мы не поддерживаем индивидуальный террор.
— А если бы принес тот результат. И какой, кстати, по твоему мнению это должен быть результат?
Продолжая мучить мой карандаш, он ответил:
— Террор должен был подтолкнуть массы к выступлению… к восста-нию…
По-моему, он захлебнулся в своих словах. По-моему, он никогда раньше не проговаривал этих своих истин вслух. И сейчас, проговаривая, захлебнулся. Одно дело читать глазами, другое дело выговорить вслух так, чтобы убедить кого-то другого. На мгновение мне показалось, что я не то, чтобы победил, нет, но заставил его задуматься над тем, что жило, билось в его мозгу. Мне показалось.
— Может статься, ты решил, что я агитирую тебя. Нет, Евсей, ни в коем разе. Это бессмысленно. Есть только один путь. Один, понимаешь. Рабо-чий класс, крестьянство и интеллигенция. Только эти слои, люди, зараба-тывающие своим трудом, только они способны идти по пути революцион-ного преобразования общества. Остальные — на обочине. Остальных сме-тет революционный вихрь.
Мне хотелось спросить его: «А я? Где он видит мое место?» Но я не спросил, не успел.
— А ты, Евсей, ты — рантье, нет никакой разницы между тобой и капи-талистами. Ты — маленькое звено империализма. Ты — обочина.
Тут карандаш в его кулаке переломился пополам, и он сжал оба обло-мыша так, что костяшки пальцев побелели. И тихо, спокойно, как о давно решенном, сказал:
— И мне стыдно, что я, социалист-революционер, живу в твоем доме, что я и моя семья живем в коей-то мере за твой счет, за счет приспешника империализма. Не этично. Именно поэтому я пытался съехать от тебя еще осенью. Но ты так возражал… И Ксения тоже не хотела уезжать… Но вот теперь все точки над «и» расставлены. Пути наши разошлись окончательно и вряд ли однажды пересекутся.
Бросив на стол два карандашных обломка, Вениамин поднялся и вышел из комнаты.
«Пути наши разошлись…», пути… Вот и он тоже говорит о пути. Ви-димо, Вениамин нашел свой путь. А я? Я сидел в своей комнате, не зажигая света. Мне было горько. Горько в самом прямом смысле этого слова, до горечи во рту, на языке, на губах. Горько. Вот если бы он кричал на меня, вскакивал, махал руками, ругал бы меня… Тогда бы я мог, думать, что, ес-ли кричит, значит еще сомневается в своих словах, значит еще не уверен в себе. Если бы он кричал, я бы мог защищаться: словами, позой, гордо так, подняв плечо, смехом внутренним, он кричит, а я смеюсь… А он не кри-чал.
Я все еще сидел у стола, зажег настольную зеленую лампу, пытался что-то читать, даже не помню, что. Не отложилось в памяти. Постучав-шись, вошла Ксения. Подошла сзади, положила руки свои мне на плечи:
— Ты прости его…
Я похлопал ее по тыльной стороне ладошки:
— Не за что прощать, он меня не обидел. Горько только. Он был мне самым близким, да нет, пожалуй, нынче единственным другом. И я думал, что и я ему друг. А он променял эту человеческую дружбу на социалисти-ческую трескотню, на этику своей партии. Он не понимает, что партийное временно, человеческое — постоянно. Я не могу тут ничего изменить. Но прощать мне Вениамина не за что. Он ни в чем передо мной не виноват. Это его путь, его правда.
Ксения помолчала с полминуты, все так же держа ладони на моих пле-чах. Потом сказала:
— Я всегда буду считать тебя своим другом. И надеюсь, что и ты тоже. Что бы ни случилось. Ты будешь считать меня своим другом. Навсегда.
Потом она ушла к себе.
Через два дня Кудимовы съехали.
Вам может бытьинтересно на Дзен: независимые авторы Ю_ШУТОВА и Иван Карасёв:
Она сказала следователю, что знает, кто убийца
Успеть свалить из города, пока не опустили шлагбаум
Эта старая казацкая шашка спасла мальчику жизнь
О первой любви и о последней встрече с ней
Можно обсудить эт у или любую другую тему в чате.