Длинный полутёмный коридор со стенами, выкрашенными в жёлтую краску какого-то совсем нерадостного оттенка, вдоль которых сидят на стульях люди. Глаза у всех обреченно испуганные, взгляд направлен внутрь себя. Даже если и смотрят по сторонам, ничего не видят, не запоминают. Ждут.
Ирина сидит и такими же испуганными глазами глядит в одну точку на плакате, не понимая, что на нём нарисовано. Просто нужно же куда-то смотреть, а встретиться с другими глазами страшно, словно увидеть отражение себя.
Она кладёт руку на колено Игоря.
- Ты иди. Тебе на работу пора. Сколько тут еще сидеть, неизвестно. Я справлюсь. – Она медленно поворачивает голову к молодому мужчине рядом.
- Ты уверена? Точно? – внимательно смотрит он ей в глаза.
- Да, уверена. Иди, - говорит она более твёрдым голосом.
Он поднимается со стула и встаёт прямо перед ней, смотрит сверху вниз. Ирина тоже встаёт. Он на целую голову выше её. Она поднимает лицо, вглядывается, словно запоминая.
- Ты прости меня, я ругалась часто, несправедлива была к тебе, – говорит она, и голос предательски дрожит.
- Мам, ну, ты что? Я не сердился. И ты прости, что не слушал часто. Ты только поправляйся скорее. Я люблю тебя.
Ирина с удивлением понимает, что этот высокий взрослый широкоплечий мужчина - её сын, её мальчик. Она замечает в его глазах слёзы. Он смущается и прижимает её к себе. Они стоят, обнявшись, уткнувшись друг в друга, оба плачут беззвучно. Ирина вдыхает запахи дома, осенних листьев, сигарет, исходящие от его куртки. Старается запомнить.
Люди с любопытством смотрят и отводят глаза. Всё и так понятно без слов. Онкологический диспансер.
- Всё, иди. Я позвоню, как только… Иди, - говорит Ирина и отстраняется, тихонько руками отталкивает Игоря.
Он смотрит в её глаза несколько мгновений, потом уходит, не оглядываясь. А она не может так, она провожает его широкую спину. «Когда он стал таким взрослым? Мой маленький Игорёк». Снова садится на стул, уставившись в плакат, вспоминает запах его куртки, и снова ждёт, как все.
Через два часа, наконец, дошла очередь до неё. В кабинете мужчина заполняет бумаги, задает дежурные вопросы. Ирина отвечает на автомате. Сколько раз она рассказывала всё это, не сосчитать. Отвечает без раздражения. Торопиться некуда.
Еще через час идёт по другому узкому коридору со стенами бледно-розового цвета в палату. Три кровати, три тумбочки, окно, и раковина. На двух койках лежат женщины в платках, по грудь прикрытые одеялами. Рядом с каждой – стойка для капельниц, как неизбежный атрибут больничной палаты. По тонким прозрачным трубкам в вену дозировано капают лекарства, продлевающие, облегчающие часы, сутки, недели жизни.
Ирина вздохнула, поздоровалась, представилась и села на койку с застиранным сероватым бельем. Соседки по палате вяло поздоровались и снова уставились в потолок.
Ирина пока не привязана к капельницам. Она встала и подошла к окну. Высокие тонкие березы с редкими бурыми листьями, кирпичные дома за забором больничной территории, хмурое серое небо.
Этой осенью не было бурного золотого листопада, привычного ярко-жёлтого ковра под ногами. Листья уже на деревьях из зелёных становились коричневыми, сухими, съежившимися. Странная осень, тяжелая страшная болезнь, унылая серая палата и бесконечное ожидание.
На обед принесли половину тарелки жидкого супа, гречку с куском неаппетитной рыбы, бледный тёплый чай. Есть не хотелось. Но Ирина всё съела, пока может, пока нет химии.
Вечером она слушала рассказы соседок об операции, жалобы на неразговорчивых врачей, телефонные разговоры с родными… Ирина отвернулась к стене. Ей надо собраться с мыслями, надо подумать о многом, о жизни после…
Незаметно для себя заснула.
На утреннем обходе врач сказал, что, скорее всего, операцию придётся отложить на неделю. Один хирург в отпуске, а другой неожиданно заболел. Нагрузка на остальных врачей слишком большая. Настроения это не прибавляет. Придётся лежать здесь лишнюю неделю, слушать жалобы, страшные рассказы о том, что её ожидает, есть пустой суп и пресную кашу... Соседки подбадривают, мол, коек не хватает, позднее, могло бы и не быть, неделя – не месяцы. Слабое утешение. Ирина про себя думает, что лучше бы не попадать сюда совсем.
Погода стоит сухая, безветренная и тёплая. Конец октября. Гулять в больничном парке разрешают. В обед Игорь приехал, и они ходили по дорожкам, потом сели на скамейку.
- Ты тепло одета? Не замёрзнешь? - заботливо спрашивает сын.
- Недолго же. Тебе на работу скоро. Хоть подышу воздухом. Потом нельзя будет. – Ирина смотрит куда-то вверх, в серое небо.
Говорить не о чем. И они, молча, слушают, как с тихим шуршанием падают сухие листья на асфальтированные дорожки, пожухлую траву. Всё сказано ещё дома. Так бы сидеть и никуда не возвращаться. И думать, что ничего нет. Просто они гуляют в парке.
Вскоре к ним подходит женщина и спрашивает разрешения присесть. Все скамейки заняты.
Они подвинулись, освобождая для неё место. Теперь на лавочке сидели уже трое и молчали, смотрели на падающие листья. Прилетели несколько воробьев и стали что-то клевать в траве, весело чирикая и прыгая.
- Иди, тебе пора, - говорит Ирина, но со скамейки не встаёт.
Они продолжают сидеть и молчать. И каждый знает, что думают они об одном и том же. Слова не нужны. «Так хорошо сидеть рядом, слушать шелест падающих листьев. А вдруг… Нет, нельзя думать о плохом». Игорь встает.
Ирина провожает его до ворот из больничного парка. Обнимает. Они снова, как вчера замирают, прижавшись друг к другу. Мама и взрослый сын.
Ирина снова отталкивает его, улыбается ободряюще. Игорь за воротами оглядывается и машет рукой.
После парка воздух в палате кажется спёртым, несвежим. Пахнет страхом и болезнью. После улицы это особенно ощутимо. Но уже вскоре Ирина привыкает к нему, не замечает.
В голову лезут мысли о смысле её жизни, болезни, воспоминания. Что, когда сделала не так, не то? Почему с ней, за что? Времени для этого много. «Может болезнь и дана для того, чтобы переосмыслить жизнь? Где-то читала, что болезнь даётся для очищения грехов. Претерпевший до конца — спасётся. Что ж, буду терпеть. У меня нет выбора. Больше нет», - думает она.
Казалось, этого не будет с ней никогда. Жалеть других было легче, чем сейчас быть на месте тех, других, в этой пропахшей смертельной болезнью палате. На глаза невольно наворачиваются слёзы от безысходности. Потом курсы химии, сколько их? У всех по-разному: у кого несколько всего, у кого – десятки.
«Господи, помоги всем надеяться и выжить, чтобы потом ценить каждый день как дар. Все происходит на самом деле. Не с другими, со мной. Всё всерьёз».
Ирина подходит к окну. Теплый осенний день сменяется ранними сумерками. Город там, за пределами палаты, живёт привычной шумной жизнью. Зажигаются окна домов, люди возвращаются с работы. Машины с зажжёнными фарами торопятся, нетерпеливо гудят, подгоняя друг друга. Всё так же будет и дальше, и после неё.
На окно села голубка, отвлекла Ирину от мыслей. Потопталась на скользком, узком, железном карнизе и улетела. «Лети! Там жизнь, а здесь только надежда на неё».
Ирина сдерживает слёзы, готовые пролиться. И откуда-то приходят слова: «Это не конец, это только начало. Начало мук, страха, борьбы за жизнь. Ничто не вечно, но всё, что имеет начало, имеет и конец».
Мысли мечутся в голове. Ирина подавляет панику. «Сейчас я живая и относительно здоровая. У меня целая неделя до операции». Она достаёт телефон и пишет сыну, чтобы не забывал есть, поливать цветы и кормить кота. Что всё вовремя и, значит, всё будет хорошо.