Девять лет. Или десять - точно, что не одиннадцать, в этом возрасте начались другие страдания. Нахожу фотографию – почему-то она была убрана из альбома, где мама хранила свои фото.
Мама держит меня на руках. Рядом отец. Мне не больше полугода. Все трое смеемся.
Обычная семейная фотография. Цветная, что маркирует её важность. Цветные фото в начале шестидесятых обычно делали в салонах, на заказ. Видимо, родители хотели зафиксировать какой-то важный момент – возраст ребёнка, что ли. Но то ли сами себе не понравились, то ли какое-то воспоминание попутное и неприятное было с этим моментом связано. И фото припрятали в дальний ящик.
Я смотрю на фотографию и понимаю, как изменились все трое. Это время.
Впервые мне становится ясно: время меняет каждого. И меня, и родителей. И однажды – это я вдруг понимаю особенно ясно, отчётливо – мы умрём. Потому что время заряжает нас не жизнью, а смертью.
Это самый первый сигнал о конечности существования. До той минуты смерть всегда была чужой. Она возникала внезапно – но со стороны. Крышкой гроба, стоящей на площадке подъезда. Траурной музыкой оркестра, идущего по улице – да, да, в ту пору похоронная процессия могла пройти по улице, её не прятали с глаз долой, подальше от жизни, и прощались с покойным прилюдно, во дворах, а не в каких-то укромных ритуальных залах. Смерть появлялась неприятно, но не страшно. Она не была лично близкой. И не понималась, как необходимость для меня и тех, кто мне дорог.
Огромное открытие. И непонятно, что теперь делать. Потому что скорость времени быстрее, чем скорость моего освоения неизбежности смерти. Я ещё не успел додумать мысль о конце жизни, а время уже ушло дальше, чем я хотел. И расстояние между снятыми на фото людьми и мной увеличилось ещё больше. И становится страшно, а потом, тут же – ещё страшнее от того, что этот страх теперь с тобой навсегда.
До чего же опасны семейные фотографии. До чего же многозначительны – хотя бы и сделаны с наилучшими побуждениями.