Название шестого альбома группы Angra – «Aurora Consurgens» – означает «Восходящая утренняя заря» (или «Аврора восходящая») и вдохновлено заглавиями как минимум двух средневековых сочинений. Первое из них – анонимный алхимический трактат, который хотя и получил активное хождение только в XV веке, часто приписывается Фоме Аквинскому, что весьма сомнительно, и не только потому, что Фома жил двумя веками ранее. Но даже если это верная атрибуция, трактат вовсе не относится к томизму как главному учению классической схоластики. В нём нет и тени присущей Аквинату педантичности в рассмотрении различных вопросов теологии, и разум здесь – отнюдь не главное средство познания.
Это сочинение будто написано в экстатическом состоянии, в мистическом озарении о скрытой сущности вещей; хотя, как полагают современные исследователи юнгианского направления, речь идёт о воплощении бессознательных побуждений и даже вожделений автора. Всё дело в том, что центральное место в сочинении занимает женский образ – Премудрость Божия. На одной из тридцати семи миниатюр, иллюстрирующих книгу, она изображена в виде науки (Sapientia), вскармливающей мудрецов, на другой – в виде древа жизни, чей ствол – тело обнажённой девы, увенчанной короной, из которой растут ломящиеся от плодов ветви.
Кроме того, текст книги и миниатюры переполнены традиционными алхимическими символами и метафорами, иллюстрирующими важные принципы алхимии. Например, идея о тождестве противоположностей – «два есть одно» – воплощена в кусающем свой хвост драконе и андрогинах, вмещающих мужское и женское начало. Собственно, Бог-Отец как упорядочивающий первопринцип и Премудрость Божия как воплощение первопринципа в материи тоже есть в каком-то смысле половинки андрогина, так как их противоположность – лишь видимость, а на самом деле они представляют собой нечто единое – источник всего сущего. И это – один из вариантов решения проблемы соотношения Единого и Многого, творящего принципа и сотворённой реальности, идеального и материального, трансцендентного и имманентного. Именно андрогин из трактата «Aurora Consurgens» изображён на обложке альбома группы Angra.
Однако в 1612 году появилось ещё одно сочинение об Авроре как Премудрости Божией: «Aurora, oder Die Morgenrote im Aufgang» Якоба Бёме. Став важной вехой на пути развития философской мысли позднего Средневековья и эпохи Возрождения, эта знаменитая книга в большей степени, чем одноимённый алхимический трактат, позволяет увидеть этические экспликации «андрогинного» способа решения вопроса о соотношении идеального и материального. Вопроса, который людям, настроенным к философии критически, часто кажется чрезмерно абстрактным, сугубо спекулятивным и далёким от духовных запросов человека. Бёме показывает, что это не так, потому что это, возможно, главный вопрос философии, и с его решения развитая система мысли обычно только начинается. А кончается он вопросом этическим: о бытии человека в мире. Или, как сформулировал Кант, «Что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться?».
Учение Якоба Бёме можно назвать мистическим пантеизмом. Пантеизм – одна из важнейших попыток преодоления рокового дуализма идеального и материального. Это не просто учение, скорее – это умственное движение, обнимающее несколько веков философского развития и выдвинувшее ярких умов, развивающих пантеистическое мировоззрение в контексте различных философских мод и эпох. Первым европейским пантеистом можно назвать ещё «отца схоластики» Иоанна Скота Эриугену, находившегося под сильным влиянием неоплатоников и Псевдо-Дионисия Ареопагита. Дальше пантеизм развивался такими разными мыслителями, как Майстер Экхарт, Николай Кузанский, Джордано Бруно, Бенедикт Спиноза и другими. И в каждом случае контекст философствования был иным. Например, Спиноза творил во времена популярности деизма и дуалистической метафизики Декарта.
Естественно, что пантеизм существовал и в контексте натурфилософии эпохи Возрождения, причём не в одной версии. В Италии, давшей миру Бруно, присутствие Бога искали преимущественно в природе, и отыскивали повсюду. В Германии же, стране обновленческих стремлений Реформации и мистики как глубинно народного мировоззрения, в первую очередь пытались заглянуть внутрь человеческого духа, видя в нём нечто единосущее и единоструктурное божественному духу. Поэтому натурфилософия здесь часто имеет исходной точкой нравственную проблематику, и совершив масштабный экскурс в метафизику, затем снова выражает себя в этических и даже психологических понятиях. Немецкий народ ощущал глубочайшую религиозную потребность, не удовлетворённую схоластикой и вообще католицизмом, и даже постижение природы представлял как постижение Бога, полагая отправной точкой человеческий дух. Все эти интенции нашли отражение и попытку систематизации у Якоба Бёме.
Однако на пути растворения Бога в природе, а природы – в Боге лежал тяжёлый камень преткновения: если Бог есть сущность и причина всех материальных вещей и событий, и материальный мир не внеположен Богу, а есть лишь его видимое проявление, то откуда в мире берётся зло? Придётся допустить, что если вне Бога ничего нет, то источник зла и его первопричина лежат в самом Боге. И Бёме делает этот шаг, беря на вооружение идею о coincidentia oppositorum – единстве противоположностей, что до него развивали ещё Кузанский и Бруно. Да, Бог – это Единое, но в нём есть противоположности – добро и зло, свет и тьма, святость и грех, и они пронизывают весь сотворённый мир и, конечно, дух человека. Это, очевидно, общий момент данного сочинения и более раннего трактата с названием «Aurora Consurgens».
При этом исходным пунктом космогонического процесса у Бёме выступает Бог без проявленных противоположностей, и такой Бог, пребывая в вечном покое, не знает сам себя. Но уже есть воля – к познанию, к творению, к деятельности, и Он начинает вглядываться в себя – ведь больше пока не во что – и этот акт самопознания приводит Бога к первому раздвоению – на созерцающего субъекта и созерцаемое мировое содержание. Это содержание и есть будущая природа, покоящаяся пока внутри Бога. А Его творящая воля – это дух, чья деятельность – самораскрытие – есть в то же время проявление мира как переход из потенциального состояния в актуальное, действительное состояние. И это не однократный акт, как в строгом креационизме и затем в деизме, это вечная работа духа, идущая непрерывно: мистический пантеизм не допускает раз и навсегда ставшей, окаменевшей, неизменной природы.
И всё-таки: откуда в природе, а стало быть, и в Боге, взялось зло? И почему на человеке с рождения лежит печать первородного греха, взывающего к искуплению как главной жизненной задаче? На самом деле, в космогонии Бёме мы пропустили несколько стадий: после того, как в Боге образуется первая противоположность – «инаковость», «различённость», – из неё не сразу образуется лежащий во зле мир. Сначала создаётся царство ангелов, состоящее из вотчин Михаила, Уриила и Люцифера, а противостоит им Христос, соединяющий ангельские силы в высшее совершенство. Он – сотворённая личность, и поэтому – сын. Затем возникает семь образов творения – этапов схождения божественного в материальное, обращения одного в другое, символизируемого семя библейскими «днями». Этот процесс – тёмная, сложная механика творения (проявления): сначала уплотнение (коагуляция) вещества, затем – разделение (сепарация) элементов новопроявившейся материи. Через притяжение и отталкивание образуются множественные объекты тварного мира, и несложно увидеть здесь алхимическую схему создания Философского Камня, причём подчас Бёме пользуется теми же терминами, что и, например, Парацельс.
Так откуда же зло? Откуда в столь сложно созданном мироздании появилась роковая трещина? По мнению Бёме, всему виной грехопадение Люцифера, противопоставившего воле Бога свою волю. Он возжелал стать творцом конечной телесности, чем вызвал гнев Бога, который как противоположность божественной любви не проявлялся до этого мгновения. Но теперь, когда обозначилась противоположность любви и гнева, образовались соответствующие царства: падая, Люцифер забрал себе четыре образа творения и из них создал ад, наполненный гневом, а остальные три остались при Боге – так возник рай, царство любви. А наш мир оказался между этими царствами, он вобрал в себя и гнев, и любовь, и зло, и добро, и потому раздирается противоречиями, а более всего раздираема душа человека, которая тянется к обоим полюсам и вынуждена постоянно совершать нравственный выбор.
В какой-то мере противоположность добра и зла в мире – неизбежное следствие изначального противоречия внутри Бога, позволившее ему начать процесс объективации своего не-Я. И отсюда остаётся один шаг до гегелевской диалектики, в которой противоположности – движущая сила самораскрытия духа в сотворённом мире.
Таков пантеизм Якоба Бёме, наделяющий природу вслед за Богом противоположностями, заставляющими её вечно двигаться и меняться. Природа больше не есть нечто однажды сотворённое и навсегда застывшее. И не есть нечто свободное от нравственно-этической проблематики. Так религиозная потребность в искуплении греха в соответствии с общей установкой на тождество духа и природы переносится на всё сотворённое, которое поэтому бесконечно «искупает» содержащееся в нём зло. Так же, как ночная тьма изо дня в день рассеивается и слабеет, и на небе появляется предвестие грядущей зари – звезда Люцифер, как римляне называли утреннюю Венеру. А вслед за Люцифером идёт его мать – Аврора. Возможно, именно поэтому Бёме назвал свой главный труд «Утренняя заря в восхождении». Аврора, имя которой добавили к заглавию чуть позже, символизирует здесь Софию – Премудрость Божью, то есть творческий принцип, снова и снова порождающий нечто из ничто.
Каковы же нравственные выводы из этой метафизики? По сравнению с величественным зданием космогонии Якоба Бёме они могут показаться мелкими и тривиальными, однако главной цели – примирить человека со злом в мире и в себе – достигают. Поэтому в альбоме Angra «Aurora Consurgens» нет каких-то чрезмерно сложных рассуждений. Есть лишь нравственная двойственность, которая приводит героя к психическим расстройствам вроде шизофрении и биполярного расстройства – логичного следствия двойственной, «андрогинной» картины мира, ведь там, где «два есть одно», «одно» неизбежно становится «двумя». Но затем эта же двойственность утверждает возможность добра в окружении зла, способствуя нравственно-психическому исцелению человека.
Более того, здесь тоже содержится своеобразная теодицея сотворённого мира: «Других планет нет, нигде не лучше, чем здесь». Поэтому нам надо «научиться тому, как прожить лучшую [good] жизнь в таком мире, как этот». Мир не совершенен, как и человек, но самоубийство – хотя и желанная, влекущая цель, но есть не искупление, а «дорога в ад». И уничтожение планеты – тоже не выход из проблемы неизбежности зла. Спасение – в вечном движении от одной противоположности к другой, от тёмной ночи к принесённой Люцифером заре. А затем и мудрая Аврора, претворяющая божественную любовь в материальный мир, разгонит мягкой поступью ночные кошмары.
И хотя этику Бёме часто называют пессимистичной, ведь он не предлагает способов избавления от зла из мира, а учит смиряться с ним, наделяя важной ролью в творческом процессе вселенной и включая в структуру реальности, из всех честных этик она, возможно, наиболее оптимистична.
P.S. Эссе из цикла «Философия тяжёлой музыки», посвящённое альбому «Aurora Consurgens» группы Angra.