Любой, кто читал лирику Владимира Маяковского знает, что она у него всегда как оголённый нерв. Почти все свои стихи поэт посвящал одной женщине – Лилии Юрьевной Брик, с которой его познакомила сестра Лили Эльза Каган (позже она стала Эльза Триоле - писательница и переводчица) в 1915 году.
Маяковский был вульгарным, напыщенным и эпатажным, но в то же время очень искренним и честным человеком. Многие считают, что за его стальным и пробивным нравом скрывался очень ранимый человек, как сейчас бы сказали "несчастный невротик".
Маяковский был представителем авангарда и яркой фигурой литературного течения «футуризм». Надо признать - он сильно выделялся среди других коллег. Футуризм воспринимался и до сих пор воспринимается многими в штыки. Даже сегодня люди откровенно признаются:
Мы не понимаем такой поэзии!
Тем временем Лиля Брик взяла поэта в обороты и постоянно давала ему поводы для ревности. Они даже стали жить втроём – Лиля, её муж Осип и сам Маяковский. Надо отметить, что у неё и у поэта были и другие отношения на стороне. А Осип, муж Лили, уже давно не проявлял интерес к супруге. Маяковский сквозь зубы терпел всё это и постоянно ждал, что она уйдёт от него, так как всю свою жизнь хотел построить нормальную семью. Сама Брик говорила:
Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи.
И Володя писал. В 1916 году он пишет одно из самых своих популярных лирических стихотворений «Лиличка. Вместо письма». Это был период, когда они расстались на 4 месяца, чтобы проверить свои чувства. Маяковский один и он пишет днём и ночью. Это стихотворение сразу же выделяется среди ряда других любовных текстов – оно написано довольно грубым языком. Но в этом весь Маяковский – грубый, неотёсанный и безумно талантливый.
Была ли это настоящая любовь? Любила ли Лиля или использовала Володю? Мы никогда не узнаем. Но этот союз безусловно "породил" десятки гениальных стихов и поэм.
Вместо письма
Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом уморят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.