Запрыгали девяностые – и вдруг открылось, что до конца века совсем недолго. Начался отсчёт до миллениума (слово громоздкое, не русское, раздутое многократными повторениями), до черты, которая отделит двадцатый от двадцать первого, второе тысячелетие от третьего.
Люди начали загадывать, где они встретят первое января две тысячи первого. Почему-то многим представлялось, что не в России, хотя мотив «валить, быстрей валить» был тогда негромко-маргинальным - кто хотел, свалили, как только ослабевшая советская власть открыла границы. Остальные нашли в пределах Отечества беспредел и свободу, непокой и волю, бешеные деньги и беспощадную нищету, хаос, эрос и танатос, могилы нашли наспех выкопанные, а ещё успех пополам с поруганием.
Не то, чтобы мне было стыдно за то время – стыдно за себя тогдашнего. За сыгранную на чистом кураже роль, которой под стать были наспех сколоченные кособокие декорации общественного договора, за повседневные измены, за желание соответствовать не внутреннему, а ожидаемому.
В девяностые ослабели все прежние связи – и гражданские, и дружеские, и семейные. Мыльными пузырями летали в небе мужчины и женщины среднего возраста и такой же средней судьбы, радужно переливаясь на подогретом вином пьянице-солнце. Поднимались выше, ниже, теряли страх и совесть, лопались, лопались, лопались.
Никто никого не удерживал. Чувство долга отменили. Кажется, указом Ельцина.
Хватало сил совмещать обязательное с факультативным, порядок с развалом, непостоянное с многоразовым.