Друзья, публикую вторую часть статьи 1934 года о смотре достижений стекло-фарфоро-фаянсовой промышленности РСФСР за 15 лет советской власти и путях её развития в будущем. Наталия Данько, Иван Ефимов и Исидор Фрих-Хар получили тогда возможность показать ретроспективу своих творческих путей. Поводы для критики тоже нашлись. Мне особенно интересно было прочесть оценочную характеристику экспериментальных работ Евы Штрикер (Цайзель), выполненных в лаборатории Дулёвского фарфорового завода.
Опубликованная мной ранее заметка «Из Москвы с любовью! Памятная фотография Евы Цайзель» как раз таки представляет групповой снимок героев и устроителей этой выставки 1934 года
См. первую часть «Стеклофарфор – арена классовых битв!?»
Соболевский Н. Пути советского фарфора // Искусство, 1934. – № 5. – С. 161–175.
Часть 4 (Дмитровский фарфоровый завод): Другие заводы – Дулёвский и Дмитровский – по вопросам художественного оформления действуют сепаратно и часто с большими провалами. Не говоря уже о том, что до сих пор в ходу на этих заводах трафареты, или деколь, бывшие в употреблении З0–40–50 лет назад, люди, ведающие вопросами оформления, додумываются до умопомрачительно диких и далеко политически не безвредных вещей. На Дмитровском заводе влюблены в древнерусскую вязь. Орнамент стиля развесистой клюквы дмитровцам не даёт покоя. И вот создаются чашки (заметьте – это уже массовое производство), где старый Кремль с золотыми главами, обрамлённый этакой вязью и иногда славянскими надписями, уживается (как кажется дмитровцам) с... мавзолеем Ленина. С таких эклектических позиций профанировать в рисунке на чашках могилу величайшего гения человечества – до этого могут додуматься или люди, которые ради коммерческих выгод забывают обо всём и даже о революции, или те, кто ни с какой стороны не интересуется художественным оформлением продукции стеклофарфора.
Надо отметить, что наряду с такими вкусами Дмитровский завод выпускает и вполне доброкачественные вещи, тематически отображающие волнующие события нашего социалистического сегодня. Таковы блюдо „Красный воздушный флот“, неплохой по композиционному построению и по цвету портрет О. Ю. Шмидта и другие.
Таков чайный сервиз – простой, удобный и устойчивый по форме и сочный по цвету. И если эти вещи тонут в макулатуре и художественном браке – виной этому большое ещё небрежение хозяйственников завода общими вопросами художественного оформления.
Часть 5 (Дулёвский фарфоровый завод): Если Дмитровский завод занимается насаждением эклектического стиля „развесистой клюквы“, не замечая в своём усердии, что такая забота о судьбе советского фарфора приводит прямёхонько в лагерь отрицателей и ниспровергателей всяких новых начинаний и исканий в стеклофарфоре, то Дулёвский завод занимает совершенно противоположную позицию, всё время пробуя работать над созданием хорошо оформленной вещи. Но... благие желания не всегда оканчиваются хорошими результатами. Больше чем на других заводах в Дулёве до самого последнего времени гнездилось самое примитивное понимание борьбы за новый стиль в стеклофарфоре. Конечно установка дулёвцев на современную тематику правильна. Да, но... вот как она реализовалась.
У потребителя не спрашивали, чего бы он хотел, какая посуда удовлетворила бы его эстетические чувства. Потребителя изо дня в день выпускаемой продукцией и в хвост и в гриву агитировали за революцию, за советскую власть, за коллективизацию и индустриализацию, за пятилетку в 4 года и т. д. и т. п. – до бесконечности, до того, что у бедного потребителя ночами наступали кошмары, и новые и новые, тематически „актуальные“ чашки, тарелки, блюдца иступлённо стенали „за... за... за...“ И доведённый до отчаяния потребитель, как чёрт ладана, чурался чашек, на которых били Лок-Батаны нефти, тарахтели тракторы или с полным знанием дела мужики варили самогонку (это тоже „за“, товарищи из Дулёва?).
Усердие дулёвских мастеров, такими способами и методами „революционизирующих“, „пропитывающих" революционной советской тематикой стеклофарфор, является самой настоящей медвежьей услугой и потребителю и производству. Даже архиреволюционный лозунг, не вскрытый в образе, не зазвучавший как художественное произведение, часто не дойдёт до того, кому он предназначен. А особенно в керамике, где не трудно переборщить и оказаться в плену у самого неприкрытого приспособленчества, а отнюдь не впереди революционного художественного фронта.
Но развертывание работ по художественному оформлению фарфора в Дулёве убеждает не только в этом. Наличие ряда даровитых и вдумчиво осваивающих фарфор художников в Дулёве подтверждает и то, что творческие устремления работников направлены на создание новых материально – художественных ценностей. Над этими вопросами работают такие разнородные по дарованию и по стилю художники и скульпторы, как Фрих-Хар, Штриккер, Подрябинников и др. О скульпторе Фрих-Харе, так же, как и о Данько,– несколько позднее. Здесь несколько слов о Фрих-Харе, создающем новую форму посуды. Его конструктивный чайник № 2, сделанный из цельного куска фарфоровой массы, может занять не последнее место среди новых образцов посуды. Над формой чайника и фактурой плоскости Фрих-Хару придётся ещё поработать, но принцип оригинален и свеж. Попивая чай из конструктивного чайника Фрих-Хара, можно не беспокоиться, что отлетит плохо приклеенная ручка или носик, они не приклеены, они отформованы вместе с основой, с резервуаром для чая. Фрих-Хар работает и над таким необходимым в быту предметом, как пепельница. В каждую вещь, над которой бьётся этот экспансивный и незаурядный художник, он вкладывает очень много неподдельного чувства и страсти. И иногда технически несовершенные его вещи выигрывают перед другими.
Иной творческий темперамент у скульпторши Штриккер. Точность и пунктуальность – первооснова её творческого пути. А отсюда и некоторая сухость её вещей.
Вот, например, безусловное достижение художницы и большое завоевание для всей советской керамики – чайник с несваливающейся крышкой. Добротно, точно. Крышка действительно не падает даже при наклоне под прямым углом.
Казалось бы, всё на месте, но некая доза педантичности и особенно сухости, отсутствие „изюминки“ иногда мертвят вещи Штриккер. Художница делает вещи чересчур разумно, не вкладывая в них своей души. И от излишнего рационализма хочется её предостеречь, так как это ещё не всё при создании художественного произведения.
О произведениях других мастеров Дулёвского завода мы уже подробно говорили выше. Конечно не все эти произведения плохи и безыдейны, но всё же большинство из них пока таково. На меньшей же части вещей продолжается разработка цветочной орнаментики с более или менее удачным рисунком, колером, композицией цветовых пятен.
Детски беспомощны блюда, вырабатываемые заводом. Рельефы на блюдах (портрет Клары Цеткин) – ватные, непластичные и грязной расцветки.
Часть 6 (фаянсовые заводы): Мы не будем подробно останавливаться на продукции ширпотреба, выпускаемой фаянсовыми фабриками, потому что в художественном оформлении этой продукции ещё более резко обозначены те изъяны и минусы, которые мы наблюдаем в продукции фарфоровых заводов.
Стоит лишь отметить, что в погоне за возможно большим выпуском на рынок фаянсовой посуды хозяйственники и производственники совершенно упускают из виду, что люди то в Советской стране не те, что были 20 лет назад. Они совершенно не учитывают тех сдвигов и изменений, которые произошли и в городе и в деревне, не учитывают неизмеримо выросших культурно-бытовых запросов трудящихся. „Изменился облик деревни: старая деревня с её церковью на самом видном месте, с её лучшими домами урядника, попа, кулака на первом плане, с её полуразваленными избами крестьян на заднем плане – начинает исчезать. На её место выступает новая деревня с её общественно-хозяйственными постройками, с её клубами, радио, кино, школами, библиотеками и яслями“ (Сталин, доклад XVII партсъезду). Вот всего этого изменения часто не учитывают хозяйственники, продолжающие по-старинке выпускать ассортимент фаянса и фарфора, пригодного больше старинному „мужику“.
Особо надо остановиться на продукции фаянсовых фабрик, предназначенной украшать буфеты и столы рабочего и колхозника. До сих пор это самая беззастенчивая, беспардонная халтура, потакающая мещанским вкусам „расейского" обывателя, а никак не художественные произведения. Все эти комсомолки и комсомольцы, переведённые на фаянс с обложек мыла Ралле и Ко, толстозадые амуры и безликие матрёшки ещё живы. Это похуже гумовщины. Это ширпотреб, претендующий на художественное значение. В конце настоящей статьи мы постараемся проследить, откуда берёт своё начало вся эта беззастенчиво пошлая мишура. Сейчас отметим лишь одно: чем скорее хозяйственники и художники разобьют старые формы такого рода ширпотреба, такой керамики – тем будет лучше.
При наличии несомненных достижений, всё же отставание художественного оформления фарфора и фаянса заметно даже для не вооруженного глаза. И для того чтобы изжить это положение, необходимо художникам живописи, скульптуры и графики изрядно и сугубо серьёзно поработать на этом участке фронта пространственных искусств.
Часть 7 (стекольные заводы): Заодно – и о другом, родственном и совершенно позабытом участке этой промышленности, стекле. Стеклу не повезло на выставке стеклофарфора. Материал, обладающий огромными возможностями в плане художественной работы, не получил должного показа по той простой причине, что у нас до сих пор нет ещё действительно художественных вещей из стекла, что художники (а решающая сила здесь прежде всего они) по большей части или не знают, какие возможности таит в себе стеклянная масса, или если и знают, то очень мало.
Некоторые ревнители художественного мастерства скажут: „Позвольте, позвольте,– не дело художника заниматься каким-то стекольным производством. Пусть этим занимаются выдувальщики, и вообще...“
Какая чванливо-бескультурная ерунда! Если мы заглянем в историю развития производства стекла, если вспомним, что в Египте за 2–3 тысячи лет до нашей эры выделывались из стекла гробницы, вазы, урны, украшенные филигранью, цветами, разноцветными эмалями; если вспомним, что в эпоху Возрождения муранское стекло ценилось куда дороже золота, что лучшие художники Венеции работали по стеклу, что богемский хрусталь представлен подлинными художественными шедеврами, что живопись на стекле, достигшая своего расцвета уже в XVI веке, прекрасно гармонировала и дополняла архитектурные сооружения (шаблон, гризаль и др. на окнах монастырей, церквей, ратуш и многих замков средневековья), что эмали были и остаются великолепными шедеврами живописи, и т. д. и т. п., – если мы вспомним всё это, нам станет понятным, почему художник должен заняться стеклом. Мы уже цитировали слова т. Сталина об изменении облика деревни. Разве не нужно всем этим новым клубам, библиотекам, кино, хозяйственным и общественным помещениям, всему многообразию строящегося города и деревни стекло как художественное украшение? А как обстоит с этим дело? Очень безотрадно. Не говоря уже о стекле художественно оформленном, предназначенном для украшения клубов и других культурных зданий,– у нас бытовое стекло не так-то легко получить. Выросший культурно потребитель взывает к хозяйственникам: „Дайте красивую, доброкачественную вещь из стекла. Чтобы из неё можно было (коли она для этого предназначена) есть, пить, брать фрукты, но чтобы она была художественно значимой“.
Часть 8: До сих пор мы главным образом говорили о фарфоре, стекле и о массовой продукции, вырабатываемой из этих материалов, а также о том, какими путями идёт художественное оформление этой продукции. Но на выставке стеклофарфора есть ещё большая группа экспонатов, которых мы не рассмотрели. Это художественные произведения из фарфора и фаянса, знакомые нам давно как скульптура малых форм. Вернее назвать её малой (не по значимости, а по размерам) скульптурой, терракотой, фаянсом, фарфором. Но дело не в названии, а в сущности этих произведений искусства. В № 5 „Искусства“ за 1933 г. А. Быстров в статье „Малые формы скульптуры“ дал детальный анализ современного положения на этом участке изоискусства. Нет поэтому никакой нужды делать подробный обзор того, что представлено на выставке стеклофарфора. Единственно, что надо отметить, это общее поступательное движение советской малой скульптуры на путях приближения к тем началам реалистически правдивой трактовки действительности, о которой, как об основной цели художественных исканий, мы упоминали в начале настоящей статьи. И кроме того, минуя безусловно интересные и талантливые фигуры таких мастеров, как Матвеев, Златовратский, Трипольская, Лебедева, Зеленский, Мухина, Чайков и другие, произведения которых потребовали бы для рассмотрения массу времени, остановимся кратко лишь на трёх художниках, которые за истекшее пятнадцатилетие „делали погоду“ в советской малой скульптуре из фарфора и фаянса.
То, что Данько, Ефимов и Фрих-Хар получили возможность показать на выставке ретроспекцию своих творческих путей, убеждает в одном – люди работали не без успеха.
Самая плодовитая из трёх „ведущих“ – безусловно Данько. Самая плодовитая и самая сильная в смысле знания и освоения материала. Фарфоровые статуэтки Данько приятны своей плотностью форм, объёмностью и образностью. Но здесь же необходимо отметить одну порочную черту в работах художницы. Эта черта ощущается в очень небольшом количестве её работ, но вреда малой форме скульптуры она принесла немало. Мы говорим о некоторой дозе сусальности, слащавости дурного порядка.
Разве не эта плохая слащавость (скульптура „Краснофлотец“ – душка-матросик с красным знаменем;
фигурка „Работница“ – не то народная учительница, не то эсерка;
композиция „Подставка для часов“ – модернистическая безделушка) явилась и является ещё прообразом, прототипом для многих гумовских „художественных“ произведений?
Данько, которая строго и добросовестно перестраивает свои позиции художницы, многое приявшей от „Мира искусства“ (из работ этого периода прекрасно сделана статуэтка „Портрет Анны Ахматовой“), надо взвесить отдельные непроизвольные срывы.Надо потому, что самые последние её работы („Жница“ – миниатюрная, глубоко реалистическая и завершённая в прекрасную пластическую оболочку фигурка) свидетельствуют о продолжающемся росте этого талантливого мастера советского фарфора.
Если бы нужно было кратко охарактеризовать богатое и разнообразное творчество Данько, необходимо было бы обратиться к истокам её творчества – танагрским статуэткам. Там, у древних греков, Данько училась простоте и обтекаемости пластических форм и оттуда же, пожалуй, принесла она эту несколько камерную лирическую тональность своих скульптур.
Второй из этой никак не соединенной „троицы“ – Ефимов. Над какими только материалами ни экспериментировал этот художник! Латунь, медь, бронза, стекло, фарфор, фаянс – всё перебывало в сильных руках мастера.
В фаянсе больше, чем в чем-либо другом, он нашёл то, что ему нужно было. А надо ему было передать через материал огромную пульсацию жизни.
Ефимов – анималист. Он умеет находить основное в мире зверей и птиц и напористо, несколько импрессионистично облекать это основное в чётко сработанную форму.
Знание секретов керамического производства помогает художнику находить нужную глазурь, расцветку и ещё более оживляет его вещи. „Ягненок“ Ефимова – импрессионистическая по существу вещь – сделана с такой экспрессией, что завидуешь силе художника, так крепко влюблённого в жизнь и так хорошо передающего пульсацию этой жизни.
И третий – Фрих-Хар. Примитивист? Да. Бунтарь? Да. Влюбленный в свой фрих-харовский Восток? Пожалуй. Но не в этом или не только в этом Фрих-Хар. Путь от малоудачной группы барельефа „Ленский расстрел" до монументального фаянса „Заседание штаба“, до брызжущей молодостью и радостью „Майи“ (фарфор) – прекрасный путь мастера, овладевшего до конца керамикой как материалом для своих творческих работ.
Больше, чем два его сотоварища, Фрих-Хар подвержен в работах неудержимости, страстности. Вот почему иногда его вещи выглядят на первый взгляд несколько неорганизованно сумбурно.
Но это лишь на первый взгляд. При внимательном ознакомлении с вещью оказывается, что именно здесь, а не где-либо в другом месте, должна лежать эта архаическая зурна, банджо, гитара („Пальма“), что только так может кормить кур Майя („Майя“), что не было бы образа, убери Фрих-Хар из группы ослика („Самаркандский базар“). Всё прилажено. В этой примитивистической, архаической синтетике – сила Фрих-Хара.
Необходимо заметить, что в своих последних работах („Майя“, „Заседание штаба“) Фрих-Хар начинает сочетать примитивизм и архаику с той реалистической правдивостью и простотой, которых так не хватало ему в прежних работах. То, что художник перестраивает свои пути через свои произведения, совсем не плохо. И, учитывая всё, что сделано Фрих-Харом в области фаянса и шамотной глины, всё подернутое дымкой бунтарства и романтики, рассматривая его последние вещи, можно думать, что Фрих-Хар освободится от излишней молодцеватости не в ущерб, а в утверждение реалистической линии своего творчества.
В творчестве этих трех художников, как в фокусе, собраны все устремления малой скульптуры из фарфора, фаянса и шамотной глины.
Часть 9 (послесловие):Обзор экспозиции выставки был бы неполным, если бы мы не отметили ещё одного из её разделов – экспериментальных изысканий новых конструкций посуды.
В этом разделе заслуживают всяческого внимания работы молодого скульптора Сотникова, показавшего оригинальные и вполне приемлемые проекты детской посуды – фарфоровые бутылочки с автоматическими алюминиевыми крышками.
Интересен также проект литого (принцип тот же, что и у Фрих-Хара) чайника работы художника Кожина.
Вся выставка в целом раскрывает в итоге не вполне благополучное положение на фронте художественного оформления советского стеклофарфора. Хозяйственникам, производственникам и прежде и больше всего художникам, необходимо, не откладывая дела в долгий ящик, заняться практической работой по выравниванию состояния этого немаловажного участка.
Потребитель – многомиллионный коллектив созидателей бесклассового социалистического общества – требует, чтобы советский фарфор, фаянс, стекло были лучшими в мире и по качеству и по художественному выполнению. И стеклофарфор должен стать достойным своего потребителя – подлинным произведением реалистического искусства.
Подписывайтесь на мой канал, давайте о себе знать в комментариях или нажатием кнопок шкалы лайков. Будем видеть красоту вместе!
#явижукрасоту #ясчастлив