Шустрые, неутомимые ножки стремительно скользят по берегу ручья, туда, где начинается дубовая роща и кончается день. Солнце утопает в вершинах деревьев, вода некогда юного ручья с тоской провожает его, блещет, о чем-то шепчет береговой осоке. Дети бегут домой. Они счастливы, беззаботны; новенькие джинсы с зелеными коленками от сочной июльской травы, растрескавшиеся кеды, впитавшие в себя пыль, мокрые после купания в омуте волосы сушит нежный вечерний ветер. На мальчике футболка цвета одуванчиков, сестра его сегодня выбрала майку под цвет неба. Одуванчики прячутся, темнеет небо, брат и сестра, вдоволь накупавшись, стремительно пересекают луг, бегут вдоль ручья к переправе. Старое дерево всегда было здесь, хотя никто и не знает, кто его здесь положил. Перебираться следует осторожно, можно оступиться и упасть в воду. Но брат помогает сестренке перейти, и они, изредка оглядываясь, бегут домой. Через рощу к их дому ведет широкая тропинка, на которой белки оставляют подарки: шишка ли, орехи или несколько засушенных грибов.
Из шишек они вечером сделают пару смешных лесовичков, а после ужина поднимутся к себе в комнату и крепко уснут, слушая нежный голос мамы, которая каждый вечер читает им сказки. Наступит ночь, за ней последуют удивительные сны, с которыми дети не расстанутся до самого утра. И вновь проснутся одуванчики - эти удивительные летние цветы, - расцветет голубое небо.
И старик будет ждать их утром. Каждый день, если ненастье не прогоняет ребятишек в шалаш или на сеновал играть в пиратов или в индейцев, старик сидит на веранде и наблюдает за их играми. Просыпается он затемно, долго бродит по дому, осторожно достает из шкафчика сахарницу и фарфоровую чашку с блюдцем, с нетерпением ожидая, когда запоет на плите чайник, заваривает чай. Затем умывается, завтракает печеньем (а больше ему уже и не надо), пьет крепкий, ароматный чай и читает, сидя за круглым столом. К окну стол поставила много лет назад его жена, но сейчас ее нет. Она ушла, и старик остался один. Растрескался старый сервиз, остались только он, некогда изумрудный чайник, который в споре со временем потерял былые краски, и две чашечки, одна из которых давно покрылась пылью...
И старый дом с книгами, луг, ручей, молодая роща, где в ясную погоду играют ребятишки.
Старик встречает новый день, встречает детей, издалека махнув им рукой. Иногда они приходят к нему, но чаще пробегают мимо, стремясь поскорее влиться в природу, погрузиться в удивительный красочный мир лета. На открытой веранде играет радио, поймав волну старых песен, летят во все стороны стружки; старик перочинным ножом вырезает из липовых веток фигурки животных, которые после завершения и рождения становятся украшением каминной полки.
Осенью, после промозглой, пропитанной моросью и мраком ночи, так приятно разжечь огонь в камине, открыть окна, проветрить комнаты… но пока лето, пока камин спит.
Некоторые фигурки он дарит ребятам, помогает им раскрашивать их, придумывает различные истории, забывает их, а на следующий день повторяет снова. Но солнечные дети не смеются над ним, в них нет злобы. Они дополняют повторяющиеся изо дня в день рассказы новыми подробностями. И вот медведь, проснувшийся после зимней спячки, уже пересекает границы своих владений, поднимается на сопку, заросшую густой порослью сосняка… а дальше будет завтра. Они благодарят старика, забирают игрушки и убегают купаться. После они будут ползать в густой траве, скрытые от посторонних глаз, искать дикую клубнику (сладкую и настолько ароматную, что руки будут помнить запах аж до октября), щавель и прочие детские секретные вкусности, которые, к слову, можно уплетать немытыми… Так естественнее, вкуснее в тысячу раз!
Старик с улыбкой вспоминает свое детство, но память подводит его, словно где-то в небесах начинают перегорать лампы. А лампа и правда мигнула, старик чуть ли не с мольбой оглянулся… но все стало прежним. Он сел в кресло-качалку, закурил трубку, прикрыл глаза, чувствуя на выгоревших ресницах капли летнего солнца.
Звучит музыка, слышны детские голоса, смех. Старик силится открыть глаза, но боится это сделать. Он не хочет возвращаться в реальность, где этого ничего нет. Нет дома, нет луга. Но смотритель музея слегка потряс его за плечо.
- Вставай, мы закрываемся, - тихо пробормотал он и оглянулся на объемную картинку, где еле различимые фигурки детей бежали к дому. Угасало небо, засыпали одуванчики. Изо дня в день. Жесткий диск с информацией и немного проводов, дисплеи и иллюзия ветра. Химические запахи, вызывающие боль в горле. Разве так пахнет июль? Разве остался островок лета в этом мире?
Когда дети перестали быть детьми, когда руки их превратились в устройства, помогающие им набирать что-то на дисплеях карманных компьютеров, - мир рухнул. Взрослые, чьи головы превратились в квадратные коробки, набитые передачами, прогнозами погоды и криминальными сводками, женщины, мечтающие о ледяном металле, словно гномы, в чьих сердцах всегда жила страсть к золоту.
Рухнуло все. Остался старик, все еще помнящий старую музыку, которую можно было слушать по радио в воскресный денек, сидя на веранде и попивая терпкий чай; он помнил вкус лета, запах солнечного ветра и все те маленькие радости, что дарила природа людям, пока те не превратили ее в помойку.
- Пойдем, я закрываю, - вновь произнес служитель, но замер, уловив что-то в тускнеющем взгляде серых глаз старика. - Что с вами?
- А ведь это меня снимали на видео… давно.
Старик натянул плащ, достал маску, без которой на улице дышать было нельзя.
- Вы помните одуванчики? А вкус земляники?
Тот не помнил. Он бегал пальцами по клавиатуре гудящего компьютера. Лампы гасли, все замирало. Исчезли дети. Пропал луг.
Они так и не успели сегодня добежать до вечера, до заката солнца.
Стих искусственный ветер, павильон закрыли.
Старик вышел на улицу под едкий дождь, зябко кутаясь в желтый плащ. Плотнее прижал маску к лицу, натянул капюшон… и медленно побрел прочь от павильона, от воспоминаний, от всего того, чего ему так не хватает. Фигурка его вскоре растворилась в сумраке тяжелой ночи, напитанной химическими реактивами. Мертвый ветер замел следы.
Умер еще один день.