Я по-настоящему ненавидел своего отца. Не знаю, отчего так произошло, в сущности он мне не сделал ничего плохого, даже наоборот. Но ненависть к нему клокотала внутри меня с каждым днём всё сильнее и сильнее. Однажды я пообещал себе, что никогда не буду на него похож, и решил во что бы то ни стало сдержать своё обещание.
У меня был блокнот для рисования, с нелинованными листами, который купила мне мама, пока была во Франции. Это единственное, что она привезла мне оттуда, хотя я никогда не проявлял интерес к каким-либо искусствам и уж тем более к живописи. Блокнот долго без дела лежал у меня в столе. Я часто видел его обложку — за этим самым ящиком у меня была заначка, состоящая из сигарет, нескольких мятых купюр разного достоинства и белого клока волос одноклассницы, который я отрезал от её косы на уроке, пока она увлечённо разукрашивала вазу в своём альбоме. Так вот, на обложке блокнота была, конечно же, Эйфелева башня, а около неё жандарм, который грозил пальцем голубям, не замечая, как позади пробегает вор с мешком денег. Странный юмор у этих французов.
Была суббота. Я пришёл домой раньше обычного, позабыв, что надо вернуться с прогулянных уроков одновременно с теми, кто на них был. Я продрался через колючую проволоку маминых расспросов о моём раннем возвращении. Она орала из кухни через всю гостиную, перекрикивая мерзкие отцовские новости из телевизора и шум воды из крана, пока я добирался до своей комнаты. Комната была в мансарде, единственное окно было посреди потолка. Слева от двери был тот самый письменный стол с тремя выдвижными ящиками, у противоположной стены — кровать с тумбой и лампой с зелёным абажуром. Этот светильник я нашёл на помойке. Мама периодически возвращала его на родину, а я находил его среди мусора и снова ставил на место. В отличие от комнат многих моих сверстников, по крайней мере тех, у кого я был в гостях, в моей комнате всегда были чистота и порядок, постель заправлена, а стены не пестрели плакатами кумиров.
Я сел на стул подле стола, выдвинул нижний ящик, чтобы убрать сигареты, как мне на глаза попался блокнот. Этот идиот жандарм почему-то вывел меня из себя своей тупостью, хотя я видел его до этого миллион раз. Гнев сразу перекинулся на мысли об отце. И тут меня осенило! Я достал блокнот, открыл его на первой чистой странице, и, полюбовавшись немного её красотой, начал писать, стараясь аккуратно выводить буквы: «ОН СМОТРИТ СВОИ ПОГАНЫЕ НОВОСТИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ». Затем я вырвал этот лист и приклеил на скотч к балке над столом. Так началась моя охота за привычками моего отца. Теперь я старался подмечать их каждый день. После семейного ужина или похода в магазин я нёсся в свою комнату, доставал блокнот и ручку и выводил уже не особо стараясь: «ОН ВСЛУХ ПОВТОРЯЕТ ОБРЫВКИ РАЗГОВОРА ПОСЛЕ ТЕЛЕФОННОГО ЗВОНКА», «ОН СТУЧИТ СРАНОЙ ЛОЖКОЙ ПО СТЕНКАМ КРУЖКИ, РАЗМЕШИВАЯ САХАР», «ЭТОТ СЫН БЕГЕМОТА ХРАПИТ НА ВЕСЬ ДОМ». Через месяц своды потолка моей комнаты походили на кроны плакучих ив с бумажными листьями. Я смотрел на подвешенные фразы, стараясь их запомнить как можно лучше. Это был мой личный уголовный кодекс, авторский список смертных грехов. Ни при каких обстоятельствах нельзя было делать то же, что делал мой отец, что меня в нём так сильно раздражало. Если я всё же замечал в себе что-то похожее или напоминавшее отцовское поведение, то избавлялся от этого, как от заразы — по возможности быстро. Как я страдал, когда неосознанно копировал отца. От злости к нему и себе, от отчаяния я расшвыривал все вещи в своей комнате в щепки, бил кулаками по стенам и от бессилия кусал язык. Мне думалось, что если я его откушу, то избавлюсь хоть от чего-то, что может подражать этому ублюдку. Потом, когда злость отступала, я снова мог делать заметки в блокноте. «ОН ОДНОВРЕМЕННО ЗЕВАЕТ И ГОВОРИТ», «ОН ПЬЁТ МОЛОКО ИЗ ПАКЕТА», «ОН ВЫТИРАЕТ ЖИРНЫЕ ГУБЫ ЛАДОНЬЮ».
Прошло несколько месяцев, и вся моя комната покрылась бумажной чешуёй ненависти. Мамин блокнот давно закончился, я писал на тетрадных листах, салфетках и сигаретных пачках. В одном углу гордо висел клочок туалетной бумаги с отцовским именем на нём. Его было видно сразу, как заходишь в комнату, как будто всё обращалось к нему: «ГРЭГ, ПОСМОТРИ, ЭТО ВСЁ ТОЛЬКО ТЫ, МЕРЗКИЙ ГОВНЮК».
За эти несколько месяцев трансформировался и я. Спал в другой позе, избегал телевизора и особенно новостей, следил за своей речью, чай теперь пил без сахара. Отца я стал избегать. Когда он возвращался с работы, я дожидался, когда он начнёт набивать своё тюленье брюхо на лежанке напротив телевизора, и ускользал из дома.
Была пятница. Снова забыв, что возвращаться из школы надо вовремя, я пришёл домой как раз в тот момент, когда отец начал засыпать. Меня встретила непривычная тишина. Я постоял в замешательстве несколько секунд, когда в голове проскользнула искра, и я рванул к себе в комнату. Ещё на повороте лестницы я увидел непривычно распахнутую дверь, и сердце моё сжалось. Я подбежал к входу и увидел посреди комнаты маму. Она сидела на согнутых ногах, закрывала пальцами обеих рук рот и смотрела с ужасом, который позже я прочитал в её глазах, на туалетную бумагу. Пока меня не было, они повздорили с отцом, и мама в расстройстве пошла в мою комнату в поисках уединения и моих сигарет. Я не знаю, сколько времени она провела в позе, в которой я её застал, но при моей попытке поднять её с пола и пересадить на кровать она рухнула на посиневших и дрожащих ногах. Падая, она разбила мой торшер и сильно поранила руку об осколки. Увидев свою кровь, мама впервые подала голос. Сначала это были всхлипы, затем всё переросло в оглушающий ор, который разбудил отца. У мамы началась истерика. Пока я возился с маминой ладонью и аптечкой, в комнату вошёл отец. Он долго стоял молча, оглядывая мои труды, потом молча же развернулся, вышел из комнаты, не посмотрев ни на меня, ни на маму, спустился вниз и вызвал скорую помощь.
С того вечера прошло тридцать лет. Все эти годы я лечусь в больнице имени Психиатрического Говнюка. До недавнего времени раз в месяц ко мне приходила мама. Она молча садилась ко мне в изголовье кровати, гладила меня по волосам и с ужасом смотрела куда-то сквозь время и пространство. Возможно, в мою комнату тем вечером. Недавно она скончалась. В сопровождении двух санитаров меня отпустили на похороны. Я взял горсть земли и швырнул его вместо могилы в отца. Меня тут же скрутили и увезли обратно в больницу.
Отца с того вечера я больше никогда не видел.
Последнюю фразу нужно произнести, одновременно зевая — прим. автора.
Об авторе
Анастасия Заровская.
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru
