Дождь лил вторую неделю, не переставая и не прекращаясь ни на минуту. Временами это был настоящий летний ливень, способный залить город по самые крыши, но чаще он вел себя, как нудный осенний дождь с его мелкими каплями и порывами холодного пронизывающего ветра, пробирающего насквозь, несмотря ни на какую одежду. Серое небо, и так низкое в декабре, опустилось еще ниже из-за лениво ползущих облаков цвета слякоти, хлюпавшей под ногами сгорбленных прохожих. Воистину, что вверху, то и внизу.
– Хоть бы раз на Новый год снег пошел! – сказала Ленка и брезгливо отвернулась от окна.
– Ну какой Новый год без грязи? – оживился Толик, – нет в тебе широты душевной. Не все же мордой в салатах спать. Русской душе нужен простор, полет фантазии... Чего там салат, даже ванна салата? А здесь земля, близость...
– А потом стирать, – перебила его Ленка.
– Стирать... А как же романтика?
– Сейчас это называется инфантилизмом. Дай сигарету.
Толик достал две сигареты и, прикурив от печки (они сидели на кухне), протянул одну Ленке.
– Мерси.
Она села на стол рядом с Толиком, сверкая своими красивыми ногами.
Они были женаты около года. Толик в накуренном виде походил на Боярского в роли д'Артаньяна с прищуром Ленина из «Человека с ружьем». Без накурки его давно уже никто не видел. Он был подающим надежды художником и известным в нужных местах халтурщиком, так что, присущая талантам бедность, обходила их стороной. Богатыми они, правда, тоже не были, но жили вполне безбедно. Ленка была Дюймовочкой. Небольшого роста, миниатюрная, с красивыми длинными волосами, которые красила в черный цвет, красивым лицом и огоньками в глазах. Ленка была оторвилой.
– А что у нас там? – Толик потянул пояс халатика.
– Нет. За пять минут я не хочу, а времени уже нет. Пора заботиться об экстерьере.
– У тебя обалденный экстерьер! Глядя на тебя, я начинаю жалеть, что я не реалист. Тогда бы я писал только тебя.
– Но ты же говорил, что каждая картина – это цветовое воплощение твоей ко мне любви.
– Да, но любовь – это чувства, а ты объект любви.
– Ой, сейчас уже Танюха зайдет, а я еще не одета!
– Надеюсь, на папироску у тебя найдется немного времени?
– Взрывай.
+++
– Зайдем? – предложила Ленка, когда они с Танюхой, возвращаясь из парикмахерской, поравнялись с домом, где жил Сергей.
– А успеем? – спросила осторожная Танюха.
– Куда они без нас денутся!
Я встретил их в старых джинсах и затрапезной майке. Не брился я дня три. Ленка с порога кинулась ко мне на шею.
– Фу! – сказала она, отстраняясь, – небритый...
– Водки или шампанского? – предложил я.
– Давай водку. Наши мужья из эстетских побуждений набрали столько шампанского, что я еще месяц им ссать буду, – заявила Ленка.
– А я вообще шампанское не люблю, – добавила Танюха, – от него потом весь вечер пучит.
– А ты учись тихо, – посоветовал я.
– Пошел ты!
Мы устроились на моем любимом диване, который служил мне ложем, письменным столом, гостиной, образом жизни, способом существования. Любая из известных или подозреваемых человечеством категорий проходила через диван. Это была та точка опоры, о которой в сердцах кричал Архимед. Но такова ирония жизни, что точка опоры необходима лишь тем, у кого ее нет, но стоит только обзавестись Диваном... Не жалким приспособлением для спанья, а Диваном, как символом бытия, и переворачивать уже ничего не хочется, а хочется девочку, да под водочку...
Мы возлежали среди подушек, которые я собрал со всей квартиры. Водка в сопровождении закусок была отправлена на пол, к груде прочего хлама, который я сгреб туда с дивана, и теперь бутерброды, соленья, грибочки и рюмки мирно сосуществовали с бумагой и женскими ботинками, с которых вода, как и с распустивших хвосты зонтиков стекала на ковер. Прямо как шлюпка после кораблекрушения. Мы дрейфовали среди обломков с последней пачкой папирос на всех – сигареты я не терпел у себя в доме принципиально. Для полной достоверности не хватало лишь неторопливого ритмичного покачивания, когда характерное поскрипывание воспроизводит почти со ста процентной достоверностью скрип мачт в отечественном кинематографе. Девчонки рассказывали о своем походе в парикмахерскую, о бабе с грязными, немытыми ногами в несвежих колготках, припершейся на педикюр и лезшей без очереди. О маникюрше, жестоко порезавшей Ленку неизвестно еще как дезинфицированными ножницами, и как они тряслись от страха в кресле у в задницу пьяной парикмахерши.
– Не сильно похабно? Нет? Чего молчишь? – пытала меня Ленка, демонстрируя свою прическу.
– Замечательно.
– Врешь ты все.
– Да не вру я.
– Чего тогда сразу не отвечал?
– Разглядывал.
– Там они уже все готовые, а Марина (та самая парикмахерша) вообще на ногах еле стояла. Я боялась, как бы она мне кроме волос чего больше не отрезала.
– Ничего. Ван-Гог вон себе ухо отрезал, и ничего.
– Да ну тебя, тебе смешно.
– Могли бы уйти.
– И остаться на Новый год без прически?
+++
Продукты, чтобы сильно не напрягаться, решено было отвезти заранее, и теперь в машины осталось погрузить только горячее в виде полуфабрикатов, праздничные наряды и торт. Какой же праздник без торта! Ехать решили на двух машинах: на новенькой Юркиной «Десятке», где разместились Юрка, Танюха, Жорик и Светка, и на стареньком «Опеле» Толика, куда кроме Толика с Ленкой погрузили оставшиеся вещи. Новая машина – это все-таки новая машина, тем более что Толик врубал джаз, да так, что стекла готовы были повылетать. Для него в джазе заключался целый Мир во всем его многообразии. Благодаря джазу он погружался в то состояние всеведения, когда музыка начинает восприниматься, как тактильное ощущение, свет становится густым и тягучим, как сироп, а рука сама находит кисть. Тогда-то и появляется Нечто.
Ехали медленно. Толик вообще не любил рысачить в дождь, а Юрка был под коньяком, и слушал черный, как крепкий кофе, регги или, как он называл эту музыку, реггей. Под такую музыку нужно ездить в кабриолете, этакой шаланде метров одиннадцать. Причем по ровной, широкой дороге километров тридцать в час, никуда не торопясь и пропуская пешеходов.
Паром, а дача находилась на острове, торчал на той стороне целую вечность, но из машины выходить не хотелось, как не хотелось приоткрывать хотя бы одно из окон, несмотря на то, что курили все разом. Наконец, огласив округу страшным воем, и пустив по всем правилам драконьей этики черный дым, паром отправился за добычей. Заглотив всего лишь пару машин, зима – голодное время, он, недовольно бурча, отправился в свое логово, переваривая по пути добычу, чтобы, прибыв, тут же освободить чрево от...
Наконец, мы подъехали к даче. Она была такой, какой и должна быть настоящая дача. Небольшой (по нынешним меркам) двухэтажный дом с большим двором и гаражом на две машины. Немного грядок, лучок-петрушка, клубника-малина, виноград. И все это среди деревьев. Много-много деревьев, фруктовых и не очень. И вот машины в гараже, вещи в комнатах, и вся компания в гостиной, где нас встретил настоящий камин с горящими в нем дровами.
– Первым делом надо немного того, а уже потом можно и столом заняться, – предложил кто-то (так ли важно, кто?).
Идея тут же нашла единогласный отклик, и в потолок полетела пробка.
Пока накрывался стол, обсуждались последние детали новогоднего сценария, а именно: никакой урбанизации, только свечи, никаких радио и TV, что мы президента не видели? Никакой прозы – все только в стихах. Влияние ХХ века ограничивалось магнитофоном – его большинством голосов было решено считать оркестром.
А вот уже и время идти переодеваться и принимать соответствующий...
+++
– Приехали, – говорит Юрка.
В доме тепло.
– Со вчерашнего дня топим, – сообщает Юрка и разводит огонь в камине.
– Сколько у вас уже эта дача? – спрашиваю я.
– Да лет десять, если не больше.
– За это время могли бы и доштукатурить. Юрке сейчас не до шуток. Ему надо разложить пасьянс из вещей, гостей, выпивки, а он в таких вопросах проявляет излишнюю серьезность. Но вот мы распределены по комнатам, вещи разложены, и все готовы к бою.
– Предлагаю сначала выпить, – говорит Толик, и он как всегда прав. Под дружное ура пробка летит в потолок и шампанское льется в стаканы, до бокалов очередь еще не дошла. Бутылка отправляется под стол. Старт дан.
– А где елка? – спрашивает Ленка, выдавая тем самым в себе поборницу традиций.
– Сейчас.
Через минуту Юрка, пыхтя, приносит большую деревянную кадку, в таких бабули раньше разводили алоэ, с елочкой, сантиметров 60 высотой и ставит ее посреди стола.
– Какая прелесть! – в один голос восклицают девчата.
– Еще не все, – Юрка долго тарахтит хламом в чулане под лестницей.
– Есть! – он победоносно извлекает на свет коробку из–под обуви с елочными игрушками. Миниатюрными, подстать дереву.
– Опасность засухи! Опасность засухи! – надо быть Толиком, чтобы издавать ртом такие мерзкие звуки.
– А не часто? – строго спрашивает Светка.
– Не нравится – не пей.
– Сам не пей.
Дальше идет облачение. Платья, костюмы, сорочки, галстуки... Все необходимые атрибуты игры в классность... Время, и мы идем к столу. Ты в черном платье с разрезом, этим милым трюком для привлечения внимания к ножкам, а у тебя очаровательные ножки, в черных колготках и черных миниатюрных туфельках... твои туфельки почти помещались на моей ладони, а у меня небольшие изящные руки. Я называл тебя Золушкой... Рядом с тобой муж. Гордый собой светский львенок. К тому же он мой друг... Но ты всегда была умной девочкой, а он, безусловно... Я даже к этому был готов, и когда ты мне сообщила... Мы садимся за стол, открываем шампанское, теперь уже вполне официально, и Юрка...
+++
– Пусть пьяные волки на шпильках ходят, – сказала ты, надевая ботинки на сравнительно небольшом устойчивом каблучке.
Нонконформистка, ты надела строгий, почти мужской брючный костюм, мужскую белую сорочку и повязала по-мужски галстук.
– Поможешь? – ты положила ноги на тумбочку возле кровати.
– Только бабы способны так над собой измываться, – поддержал я тебя, завязывая шнурки.
– Это потому, что мужики все еще остаются дикарями и ловятся на блестящую мишуру. Спасибо. А вот мужская мода говорит о том, что мы уже достаточно поумнели, чтобы оценивать содержание...
– Наших кошельков?
– Не совсем. Деньги – это конечно да. Необходимое, но далеко не достаточное условие, если ты еще помнишь что-нибудь из логики. Рай в шалаше может быть раем, если рядом припаркован «Мерседес» с полным баком, являющийся связующим звеном с милым гнездышком комнат так...
– Когда мы жили с родителями, ты обожала шалаши.
– А кто тебе сказал, что в них был рай? Скорее бегство из одного круга ада в другой, с менее строгим режимом.
– Давай? – я достал уже забитую папиросу.
– Договорились же до Нового года...
– Да ну их. Нихрена не понимают. Им бы все, как у людей.
– А тебе?
– А мне, чтобы по кайфу.
– Куда же от тебя наркомана денешься. Только я хочу паровоз.
Наши уста слились в опосредованном, через трубку мира, поцелуе, даря друг другу теплый, терпкий дым, приносящий иллюзию ложного благополучия, как было написано в каком-то пособии для подростков. Этакий бесполый вариант соития через картонный макет яйцеклада... но ты щелкнула пальцами, так и не дав развить мне метафору в духе старика Зигмунда. Мы меняемся ролями, и вот уже я стал жаждущей оплодотворения яйцеклеткой, втягивающей в себя...
– Еще паровоза? – предложил я.
– Нет, я лучше так. Слишком она какая-то...
– Эта с шоколадным табачком.
– Каким?
– С привкусом шоколада.
– Который уже кто-то ел.
– Дурь Котовская. Что с ней ни делай, все равно говном прет.
– Твой Кот – говно, и дурь у него говневая.
– Не скажи, прет, что надо.
– Пойдем, что ли?
За столом серьезный Юрка долго толкал тост в стихах. Джордж пялился на Танюху. До сих пор не угомонится. Поразительная слепота: они уже к свадьбе готовились, а он все еще не догадывался... Я, наверное, такой же. Ну и хрен с ним. Так проще живется. А Таньке нравится. Цветет девка. Ну и тост. Скука, как на собственной свадьбе. Родители понаприглашали родственников со всего света. Мы с тобой никого и звать не стали. Только дружок с дружкой, да музыканты свои. Друзей мы решили потом собрать, уже после торжественной панихиды по случаю бракосочетания. Я тогда не стал мелочиться и наварил молока с самой, что ни на есть... Помню, Дима превратил Семь-сорок в вариации на тему Брейкера, а потом схватился за голову и кричал, что клавиши разного цвета, и играть на них невозможно. Благо, все уже были пьяными. А я весь вечер конструировал эмблему MTV в тарелке. Потом я с дружком, дружкой и музыкантами, (ты куда-то делась), пили водку в теплице, закусывая свежими, прямо с грядки огурчиками, а Дима лазил по полу в поисках цвета брюк, пока к нам не ворвалась твоя трагически замужняя тетя, дескать, невесту украли, выкуп требуют.
– Есть захочет – прибежит, – произнесли мои губы независимо от меня.
Мы продолжили пить водку, но теперь уже с тетей, которая горько рыдала по причине своей тяжелой бабьей доли. Я подсунул тете урода вместо сигареты, и ее горькое лицо стало сводить неудержимым хохотом, сменяющимся слезами с периодичностью правильной синусоиды. Дима возвратился из астрала, крепко сжимая в руках сбежавший от него цвет штанов, ибо брюками это назвать было уже невозможно, и предложил тете утешение прямо на месте. Она была ничего. Лет на пять старше нас, симпатичная, несмотря на трагизм. Помнится, Дима порвал ей колготки в клочья...
Юрка закончил речь.
+++
Не успели мы выпить, как Толик, накуренный до состояния зомби, несмотря на то, что до полуночи объявили дом безъядерной зоной, и ушедший глубоко в себя во время тоста, вдруг ни с того, ни с сего, как-то неестественно ожил и, вскочив так, что стул полетел вверх тормашками, заорал, как оглашенный:
– Шарики!!!
Шарики – это его конек. После того, как лет в 17 он переболел трепаком, его мама, на редкость прогрессивная женщина, приволокла домой килограмм пять презервативов всех цветов и размеров, которые Толик в годы талонно-промышленного голода менял на дурь и деньги, а потом что только с ними ни делал. В прошлом году они устроили с Димой праздник для Диминого сынули. Его бывшая жена оставила Диме на полдня. Толик тогда приволок штук тридцать любовных резинок, которые они с Димой надували всяческим образом, стараясь смоделировать соответствующий орган во всевозможных ипостасях, к величайшей радости мальчугана. Он был в состоянии близком к детскому оргазму.
– А у меня шарики! – радостно сообщил он деду (Диминому папе), зашедшему проведать Диму.
– Какие у тебя шарики! – начал, было, он и осекся.
Жорик смотрел на Тебя голодными глазами бездомного пса. Все еще никак... Наверно, я должен был бы ревновать, тем более что тебе всегда нравилось внимание, но я оставался спокоен. Не ревнуется как-то к бывшим поклонникам и обманутым мужьям. Они не в счет. Светка ненавидит тебя чистосердечной лютой ненавистью, а вот я тебя вообще ревновать не умею. Днем ты идеальная супруга, хозяйка... Ночью же ты отворачиваешься к стенке, и все.
– Шарики! – завопил коматозный Толик.
– Договорились же стихами говорить, – язвительно вставила Светка, которой надо было на ком-то оторваться.
– Считай мою речь белыми стихами, – ответил Толик, шаря по карманам. – Для меня образец поэзии – это «Заратустра». Вот...
Он достал пачку презервативов и принялся их надувать. Первый лопнул почти сразу, и его разорвавшийся на несколько частей трупик залепил Толику лицо. Второй вырвался на свободу и, описав почетный круг под потолком, приземлился в блюдо с салатом.
– Вот сам его теперь и жри! – Светка совсем забыла о поэзии.
– Ну и не ешь, Раз он тебе хуевый! – парировал Толик и победоносно посмотрел на Светку
– Подумаешь, Нашла себе проблему, – подхватила Ленка.
Она двумя пальцами взяла презерватив, демонстративно облизала и бросила в огонь.
– Я думаю, что время снова выпить, – решил я залить вином разгорающийся скандал.
– На Новый год не стоит нам ругаться, – поддержала меня Ленка. – Ты прав, Так откупорь бутылку.
– И все–таки пора пустить по кругу в знак мира между нами трубку мира. – Толик прикурил папиросу от свечки.
– Но мы договорились..., – слишком вяло и неубедительно запротестовал я.
– А если полночь вдруг застанет нас смертельными врагами? – закончил Толик
– Ну и гадость! – сказала Светка и осушила полный бокал шампанского одним махом.
– Не горячись, – предупредил ее Толик.
– А я хочу танцевать! Пойдем! – Ленка врубила магнитофон, и, схватив меня за руку, выдернула из-за стола.
+++
– Ну и качество! – сказал я, когда презерватив лопнул, почти не познав воздуха.
– Демографический кризис, че, – откликнулся Толик. Он только-только начитался Кортасара, и теперь всюду вставлял различные словечки типа «че», – катастрофически низкая рождаемость. Надо же хоть что-то делать. Конечно, мы договорились разговаривать только стихами, но даже сам Шекспир позволял себе временами отпустить фразу другую в прозе. Не тягаться же нам, да еще в приватной беседе. Второй презерватив угодил в салат, и Светка, закипающая от одного Танюхиного вида, тут же испустила пучок ядовитых лучей по всем правилам дивергенции, но Толик оказался идеальным зеркалом, и если бы не Ленка... В конце концов, мы запустили по кругу косяк, после чего Ленка (умочка!) врубила музыку и вырвала Юрку из-за стола, точно дантист, вырывающий зуб. Светка, вопреки всем законам логики, схватила Толика в охапку, и мне ничего не оставалось, как пригласить тебя, моя милая. Я тут же ощутил желание, как будто не было ни Юрки, ни Светки, ни твоего...
Яд слов... Самый страшный яд... Как липучка для мух, в которой мы вязнем ежеминутно: долг, честь, совесть, принципы... Каждое слово – еще одно ведро липких густых помоев, связывающих крепче любых веревок... Ты была рядом. Я обнимал тебя, вдыхал запах твоих волос, твоих духов, чувствовал тепло твоей плоти. И в то же время между нами была непробиваемая стена, невозможность. Я тут же вспомнил старину Тантала. Я все бы отдал, чтобы снова... с тобой... без этой демаркационной линии. Но мне остается лишь обнимать тебя под музыку... Светка, ревнивая, как иудейский бог, демонстративно заигрывала с Толиком, который к тому времени совершал восхождение на небеса.
– Пригласи жену, иначе она глаза мне выцарапает, – сказала ты с улыбкой победительницы на устах.
– Я не танцую! – буркнула Светка, но ты же знаешь, бунт подавляется силой, и я одариваю (слово-то какое!) тебя поцелуем, в котором вся страсть и невозможность, все та же долбаная невозможность, поцелуем, который предназначался...
Я шепчу слова любви в не те уши... И твое напряжение, этот переменный ток меняет полярность. Все правильно, скандал – это вариант секса.
– Блядь! Колготки! Пойдем поможешь.
Хищница, ты хватаешь добычу и тащишь в нору, упиваясь вкусом крови. Поцелуй, еще, еще... Пиджак уже на полу. Рубашка. Пуговицы летят в разные стороны. Но с тобой так нельзя, и я осторожно снимаю платье. Кто придумал эти лифчики! Шея, грудь, живот, пупок подробнее. Осторожно, колготки! Блин! Кругом одни застежки! Но все, твои туфли чернеют на моей рубашке, колготки со всеми почестями отправлены на стул. Трусики... Дай сюда! И я пробую тебя на вкус, начиная с пальчиков ног, и, заканчивая... Я погружаюсь ртом в твою писюньку, слизывая все до последней капли, пока ты не притягиваешь меня за волосы. Выпачкался. Ты промокаешь мои губы трусиками.
– Скоро полночь, – говоришь ты и добавляешь, – одень меня.
Опять застежечки, пряжечки, колготки, туфли, которые не хотят застегиваться на ту дырку, моя рубашка, ставшая распашонкой, благо, галстук широкий, пиджак.
– Поцелуй меня...
Продолжение следует.