Мы с Шуршиткой больше всего на свете любили сидеть под столом. Я рисовал Маму и Папу. Они держались за руки.
И мне не видно, что папа с мамой снова играют в футбол огненным мячиком. Перекидывают его в друг друга, кричат и кричат:
«Что ты сделал хорошего? Я с утра сходила в магазин, приготовила обед! Намыла полы! А ты?!» «А что я сделал плохого?! Имеет мужчина право полежать с пивом на диване и встретиться с друзьями! Пилишь и пилишь, женщина-пила! Я Настоящий Мужчина или кто?!»
Я этого не хочу видеть. Я рисую медовыми красками (мне на день рождения подарили; правда, медовые. Лизнешь — сладкие, я проверял). Над маминой головой голубое сияние, над папиной рыжеватое, как осенние листья. Я видел это на рождество. Они сидели, держались за руки, и мягкое свечение перетекало с одного на другого. Так красиво! Как два фонарика!
— Даже сын видит! Видит, какой ты!
— Ага! И видит, как ты… Сына, иди сюда!
Шуршитка смотрит на меня испуганными фиалковыми глазами. Голоса становятся громче, мы сжимаемся, будто притаившись у самого обрыва. Ничего, Шуршит! Не бойся, я придумал способ: если закрыть глазки ладонями — ничего не видно! Не видно, как у мамы трясется подбородок, как в папин свет прокрадывается черной дымкой обида! Скоро вернусь, сторожи рисунки, Шуршитка!
***
Однажды Шуршитка не углядел. Мои рисунки обнаружили. Мама заглянула под стол (тайное убежище, где мы с Шуршиткой скрывались от войны), чтобы распечатать на принтере фото прически. А я не успел перепрятать рисунки в другое место.
— Боже мой! Боже! — вскрикнула она. Я весь сжался. Мне, почему-то казалось: если рисунки найдут, случится что-то непоправимое. Будто я на шаг приближусь к какому-то жуткому обрыву. Я маму любил больше всего на свете, рассказывать ей все-все (даже то, как в садике нечаянно съел чужую кашу), но это место было только МОИМ. Но мама не стала ругать, ее щеки разрумянились. Она тут же созвала в гости своих «девочек», показывала им рисунки. Меня все хвалили и гладили по головке и называли не иначе как «талантливым мальчиком».
Вроде приятно, а хочется перемотать время и перепрятать рисунки куда понадежнее. Но маму было не остановить: уже договорилась о просмотре у местного художника, а тот в свою очередь об устройстве меня в особую школу. «Для детей с выдающимися данными!» — ворковала мама, и ее глаза зажигались, будто бы она только что осуществила самую смелую мечту. «Я тоже когда-то рисовала! Какая фантазия! Весь меня, вот видишь!» — говорила она Папе, словно в их вечном футболе забила очередной гол.
Папа ворчит: не гоже Настоящему Мужику возиться с кистями и красками. «Совсем мужика мне испортила!» Он в отместку пытался меня таскать по разным студиям: от бокса до тайской борьбы. Но у меня не получалось никого ударить. Даже боксерскую грушу. Шуршитка шуршит: — «всссе сссветится». А значит, всему если ударить, будет больно, даже если мы этого не замечают. Тренера так и не поняли, что со мной не так: «Трусит что ли?» — разводили руками, и после того, как я однажды совсем не по-мужски заплакал на предложение сразиться хотя бы с девочкой, папа наконец угомонился.
***
Все изменилось, когда я увидел Ариадну. Она была похожа на девочку из сказки, которая вывела героя из лабиринта с помощью волшебного фанарика (как я позже узнал, светящейся нити, но в версии, которую я слышал в детстве фигурировал фонарик) . Когда я ее увидел, то подумал: «Если Принцессы существуют, они выглядят примерно так». Она была красивой. Действительно красивой! В нашей школе, где из детей пытаются слепить гениев, это большая редкость. Уже к третьему классу у нас начинают пробиваться недетские сероватые цвета. После пяти часов математики (гений должен быть всесторонне развит!) они у любого появятся.
— Смотри, зрачок у людей выглядит черным! И эта ваза темнее, — билась с ней учительница. С некоторым цветами у Ариадны то же самое, что у меня с боксерскими грушами. Она не хотела использовать ни красные, ни черные цвета. Даже глаза рисовала коричневым цветом. Не могла это объяснить ни учительнице, ни другим детям. А я понял. Ариадна не хотела видеть черноту в глазах людей. Такая вот светлая девочка, с нежными цветами: розоватым и даже золотым отливом.
На нее хочется смотреть. А дома мне все чаще охота закрыть глаза. Сегодня мама спросила, на чьей я стороне. Сказала — я должен принять решение. Папа тоже считает — я должен рассудить. По-мужски. А я ничего не хочу. Только сидеть под столом и рисовать. Школа отнимает все время. Кувшины, горшки, формы, правила! И почему я тогда рисунки не перепрятал? И что там за занавеской так странно... Шуршит?
***
Что у меня катастрофически падает зрение поняли к третьему классу. Папа повел меня в тир. «Настоящий мужик должен любить стрелять!» Вот он в мои годы уже ездил с отцом на охоту на оленя! Было время — не то что сейчас! Если бы он знал, как мало во мне было «настоящего мужика» (пахнущего странноватым хлебным запахом, но я знал, что это запах пива) в том смысле, который он вкладывал в это слово!
Но мне всучили винтовку и сказали: стреляй. Куда стрелять? Если там белая стена.
— Ну же! Прицелься! Пли! Давай, вон в того медведя, — надрывался папа.
Как папа не понимает. Не вижу ни хищных волков, ни медведей, ни тигров! Не нужно, не нужно стрелять! Зачем мне видеть то, как староста присвоила деньги, собранные всеми на планетарий (а мне так хотелось туда! Звезды — они же небесные фонарики!). Ни то, как на рисовании все дрались мольбертами. Ни то, как моего друга чуть не выкинули из окна со второго этажа прямо из кабинета нашей элитной до чертиков школы. А я ничего не успел сделать!
***
— Ты не можешь не видеть, — причитала мама в кабинете окулиста. — Не можешь! Ты придуриваешь!
— К сожалению, прибор тоже фиксирует отклонение от нормы.
— Не переживай! Мы будем бороться! Мы тебя спасем! — восклицала мама. Думаю, чтобы не поубивать друг друга, им с папой все время нужно было с чем-то бороться. Желательно совместно. Мое зрение как страшный невидимы враг и воплощение абсолютного зла вполне подошло.
Меня таскали по лучшим клиникам, возили к разным светилам. Я был не против: там можно было играть в комп: кликай себе мышкой по квадратикам, отличающимся по цвету! Дома в компьютер не поиграешь! «С токсичными зависимостями у нас в семье борьба», — морщилась мама.
Правда, сейчас она испуганно ждала в коридоре (ее волосы из яростно-синих стали тревожными, темными), а папа сжимает ее руку. Я знал: их ободки переплетаются. Я был даже рад, что оно так. По ночам они теперь не кричали друг на друга, а придумывали, как меня спасти. «Может быть, попробовать еще одну операцию? Или эти чудо-очки — смотришь в них, и зрение улучшается — помнишь, в газете объявление видели! И гимнастику для глаз делать не пять раз в день, а семь?»
Мой мир погружался в безопасненький серый туман. Я был как тот маленький Ежик из мультика. Хожу туда-сюда в тумане и все жду, что кто-то выйдет навстречу с фонариком. И станет весело и светло.
***
С тех пор как Арькина мама вышла замуж, она совсем повзрослела. Все чаще пропускает живопись. Больше не замещает цвета (краски у нее вдруг стали пронзительно-яркими, словно она кричала каждым штрихом). Все учит биологию. «И тебе бы пора! Человек — это мешок с костями! — фыркает с незнакомой насмешкой, — Вот пытаюсь понять, как он устроен!»
Что там учить? Есть у него легкие, печень, сердце. Душа, я верю, тоже есть, хоть Арька и шутит, что это атавизм. Ей одной я отважился рассказать правду. Про туман и фонарики. Боялся, она будет смеяться, как обычно, когда я говорил о чем-то таком. Но она выслушала серьезно (что у нее на руке синеет? На физкультуре ударилась? Может, это краска)
— И кого ты ждешь? Неужто Бога? Где он был, когда мне было больней всего!
И Арька все смотрит так, будто я должен что-то увидеть, о чем-то спросить. «А можно, это ты будешь тем фонариком? Можно?..» — думаю и еле удерживаюсь, чтобы не зарыться носом в ее золотистые волосы. Так ведь она не воспримет всерьез, засмеется.
Мои работы стали выверенными, новые очки позволяли. Наставница хмурилась: «Не пользуйся линейкой!» Я и не пользовался! Просто очень старался сделать правильно! Она сама мне так говорила!
— Совсем его манеру не узнаю, — как-то услышал я в коридоре. — Неужто я ошиблась! А ведь он был Подающим Надежды. Период такой?
После этих слов мне захотелось сильнее прыгнуть в туман. А по ночам мне все снился обрыв. Я стоял на нем и чувствовал, как мир взрывается от яркости красок. Была здесь и желтая вина, и красный гнев, и даже чернота!» На черноту мне особенно страшно смотреть! Кто-то шуршит, словно издевался: «сссмотри, мир не такой, как тебе кажжетсся!», и я пятился от черной злобно шуршащей фигуры, от страшных фиолетовых глаз. Мне казалось, он мог меня столкнуть.
На утро глаза нещадно драло. Я осторожно, пока мама не видит (снова затаскает по врачам), закапывал их визином.
***
В художественное училище (даже не в Академию после школы, как обещали маме воодушевленные преподаватели) я поступил с третьего раза. На платное. Это потому, что нас, мальчиков берут охотнее (хоть в чем-то мне повезло). И кажется, что папа дал взятку (я догадывался об этом по презрительным взглядам, которые тот бросал при моем появление, но предпочел их не видеть. Если бы я это точно узнал наверняка, мой сероватый мирок не выдержал!).
Константин Геннадьевич, единственный кто еще пытался со мной работать, вздыхал:
—Ты понимаешь, у тебя все на месте. И блики, и рефлексы. Все правильно! Ты как будто бы смотришь, но не видишь? Понимаешь?..
Сказать по правде, я не очень понимал. Но я его не виню, со мной вообще тяжело. Вон и Арька ушла, хотя вроде все у нас было окей, только ее косы потемнели (с чего это я взял, что они когда-то были золотистыми, на фотках смотрю — темные). А так все у нас было: и пикники на лужайке, и чаепития с моими родителями (где все вели себя чинно, и папа даже называл маму «дорогая», как в фильмах)!
В тот день она впервые на меня накричала: не «куда мы катимся», не «ты меня не любишь», как любили выносить мозг девушки моих друзей. Арька кричала совсем другое:
— Посмотри на меня! ПО-НАСТОЯЩЕМУ посмотри!
Я растопырил на нее близорукие глаза. А потом что-то начало проступить, что-то вовсе не радостное над ее золотистой (клянусь, в тот момент волосы вновь стали золотыми!) головой. И мне вдруг стало так жутко, так страшно от того, что я могу увидеть, что я вдруг закрыл их ладонями, как в детстве. Меньше всего мне хотелось видеть, как ее худенькие плечики начнут сотрясаться в рыданиях. И вздрогнул от грохота входной двери.
***
В тот день, когда все изменилось, я шел из художественного училища. Нас задержали до семи часов, все утопали раньше через черный вход. Этого я, конечно, предпочел не увидеть. По ночам туман, в котором я жил, был особо густым. Я шел по улице фонарей. Знаю, нас на даже в школе на уроках литературе, (она пять раз в неделю была в нашей чудо-школе) ни раз объясняли: ничего не бывает просто так: ни в жизни, ни в литературе. Везде упорно развешены «чеховские ружья»: если ты не нашел – плохо искал.
Лишь у Кафки в его «Превращении» герой взял и ни с бухты-барахты проснулся жуком. Так вот со мной произошло нечто похожее: противоречащее всем законам, деус экс машина и рояль в кустах! Тубус с композицией ужасно мешался. Я был нелепым, подслеповатым и абсолютно беззащитным с этим тубусом. Мне оставалось только привесить табличку: «Идеальная жертва! Избей меня!» ОН не заставил себя долго ждать. Темная фигура петляла за мной с самого двора училища. Я ускорял шаг, потом побежал.
Он все-таки нагнал меня у самого перрона метро — я не люблю перроны, потому что перрон — это обрыв, который я вижу в своих снах. Потом я понял, он шел за мной не две последних улицы, если не с самого рождения, то точно с момента когда я получил медовую акварель.
Он шел ко мне, странно улыбаясь. И у меня промелькнула мысль, что он столкнет меня с обрыва. Не отберет телефон, не толкнет, а именно столкнет! Он шел за этим. В животе будто сжалась ледяная пружина. Я пятился и пятился, а он все наступал на меня, тесня к самому краю. И улыбался, боже, как странно он улыбался! Из его рта вырвалось что-то шуршащее, странно-знакомое.
Я знал, что оно сейчас случится. Видел, как мое тело летит под рельсы, как сбегаются со всех сторон визжащие люди. Они так боятся обрыва, совсем как я раньше! А я лечу и над цветным светящимся миром, над серым туманом. Может быть по пути залечу в комнатушку ребенка. Буду прятаться с ним под столом, охраняя его Рисунки. Шуршать занавеской, шептать: «Вссе ссветитсся!».
Подошел мой поезд. Я все стою на перроне. «Молодой человек, входите?» - раздался ворчливый голос. Не заставляя себя упрашивать юркнул в другой вагон. Откинулся на сиденье, дрожащими руками нащупал телефон. После бессонной ночи (мне снова снился тот обрыв, я просыпался три раза!) мысли были вялыми, как переваренные макароны. С чего я так испугался? Может быть, мой коллега художник. Развелось ныне неформалов! И вообще, может он – нормальный парень! Только вот его волосы…» - что-то внутри дернулось. Не люблю красный цвет. Даже на натюрмортах стараюсь его заменять коричневатым, матовым (как Аря когда-то). И тут он вошел. Сел напротив меня. Какое интересное лицо! Нестандартные черты, будто ушедшие вглубь веков, но главное это глаза. Огромные, фиалковые! Я все разглядывал его исподтишка — профессиональная привычка портретиста. И вдруг заметил, что вокруг его головы... свечение.
Я моргал, а оно никуда не исчезало, только усиливалось. Это не волосы, это обод вокруг головы пульсирует как кроваво-красный фонарь! С трудом отвел глаза от парня я заметил, что туман расступился. Девочка с голубоватым, нежным огнем. Старушка с лиловым тусклым свечением, но зато таким светлым! От моей усталости не было и следа. Только желание запечатлеть все на специальный фотоаппарат, чтобы не потерять!
***
И тогда я вспомнил, зачем вообще впервые взял кисти, почему так радовался медовой акварели! Я рисовал всю ночь, как в детстве. Маму с ее синеватым свечением, папу с осенне-рыжим огнем. Я знал, что под этим ободом прячется зеленая Любовь. И когда ее особенно сильно заслоняют другие цвета, они хотят крикнуть: «Заполни меня! Заполни меня любовью», — а вместо этого перебрасываются огненным мячиком обид. Потом рисовал того парня из метро.
«А ведь в его свете есть своя дикая красота. Такие цвета тоже нужны!» — думал я впервые за долгое время окуная кисточку в огненный акриловый цвет. Потом рисовал старушку и девочку! И кондуктора из трамвая! Мне хотелось выбежать и совать каждому прохожему его портрет: «Смотрите, вот вы! Вот вы какие на самом деле! Да у вас душа просвечивает наружу, как вы можете думать, что не прекрасны!»
Но дольше всего я рисовал Тебя. Твои пряди — нежные голубые, розовые, фиалковые! Золотые! Но среди них появились страшные вкрапления: и красная боль, и желтая вина. И коричневато-рыжие раны. Я рисовал и рисовал, чувствуя: «Ты не обязана была вытаскивать меня из того тумана. Никто не обязан!»
Утром я привез портреты учителю. Он долго охал, как тот первый художник, к которому меня отвели, когда я был маленьким, не умел рисовать лица. Только Души.
— А знаешь, твои работы мне напомнили работы одного мальчугана. Ох и даровитый пацан! Знаешь, в этом что-то есть, — и я видел, как в его волосах блеснул фиолетовый огонек.
Я знал, что это «что-то». Отпечаток моей и их душ. То, что у людей принято называть Талантом.
Ариадну я никому не отдал. Почему-то мне было страшно ее отдавать. Будто случится непоправимое, как когда мама обнаружила рисунки под столом, где я прятал их вместе с призраком Шуршиткой.
Приехал — тебя уже не было, на месте твоего дома супермаркет, на страничку ты не заходила уже год. Знакомые говорят: «Она изменилась!» — и странно отводят глаза.
Что бы ты ни сменила — имя, запах, стиль одежды или манеру грызть яблоки и смеяться, когда, теряющий зрение вновь и вновь пытался уловить твои черты, — я знал: я тебя Увижу.
Ничего не страшно Увидеть. В мире, где каждый — фонарик. Где все светится.
Автор: Власова Александра, картинка из интернета
