Шлюпки уже ждали, и еще до наступления ночи мы погрузились на корабль. Это был английский торговый корабль "Мэри Энн" из Лондона водоизмещением четыреста тонн, между палубами которого были устроены койки, чтобы разместить двести восемдесят человек, командовал им капитан Карр. Несколько офицеров, которые были освобождены досрочно, присоединились к нам в Плимуте, увеличив наше число до двухсот восьмидесяти.
Вдалеке, в верхней части бухты, были пришвартованы старые корабли (непригодные и разобранные), куда меня послали, после того, как я был схвачен для службы в британском флоте. Вместо того, чтобы покориться этому несправедливому угнетению я в полночный час выскользнул из порта средней палубы "Сан Сальвадор Дель Мондо" (старого испанского трехпалубника) в море, чтобы проплыть эти три мили и выйти на берег примерно там, где я сейчас находился, чтобы по милости и провидению Божьему отправиться на родину. От этой отчаянной попытки обрести свободу я был удержан, как уже говорилось выше, и вместе с чужаками отослан с ярлыком "беглец". По эту сторону темного пятна разобраных кораблей был пришвартован "Быстрый 74", недавно вернувшийся со своей трехлетней вахты в Средиземном море - тот самый корабль на который меня перевели, когда "Родни 74" уже готовился вернуться в Англию. На этом корабле прошли первые шесть месяцев моего заключения, на нем мне угрожали, в случае неповиновения старпому, повесить меня на главной лебедке как мишень для французов. Поскольку я был переведен на этот корабль из-за того, что пытался вернуть себе свободу (как мне было сказано), то по истечении следующих трех лет меня снова должны были перевести. Таким образом, я был обречен оставаться в чужой стране, лишен привилегий, полагавшихся за службу, таких как жалование, сутки увольнительной на берег и т.п. Однако страдания, перенесенные мной в их тюрьмах, принесли мне теперь то, что они не желали мне дать - полную свободу от службы королю Георгу III.
Америка и Англия сделали и делают многое для компенсации тем, кто пострадал на их службе. Миллионы долларов были потрачены на войну 1812 года. Америка вступилась и сражалась "за свободную торговлю и права моряков". Англия признала справедливость этих требований, во-первых, позволив сотням тех, кто предпочел стать военнопленными (часто говорят, что около двухсот из них было заключено в Дартмур), нежели служить ей, а во-вторых, мирным договором 1815 года. Однако никакого вознаграждения ни за несправедливое лишение свободы, ни за принуждение учавствовать в битвах, кроме жалких грошей, на которые они расщедрились, выплачено не было. В конце службы меня заставляли выполнять работу опытного моряка, и мне было сказано, что меня расценивали именно так. Пока я был военнопленным, агент военного флота выплатил мне $62,71. Это, включая мою грубую одежду, а также то, что офицеры называют "мусорным ящиком" моряка - все, что Англия выдала мне за два с половиной года службы. После этого они продержали меня еще два с половиной года как военнопленного без какого бы то ни было смягчения, как с остальными моими соотечественниками, которые были захвачены пиратами или в бою. Но, если сейчас, в этот поздний час моей жизни, Англия расположена воздать мне должное, я не против.
Наши койки на борту судна располагались очень тесно, и были предназначены и для принятия пищи и для сна. Между ними был узкий проход, позволявший лишь подняться на палубу и выстроиться в шеренгу. На следующее утро мы подняли якорь и с попутным ветром вышли из бухты в облаке парусов. Очень скоро старая Англия осталась позади, и мы были рады оказаться в открытом океане, простиравшемся на запад. Пока мы не достигли славных берегов Ньюфаундленда, ничего достойного упоминания на борту не произошло. Только маленькие морские жаворонки вспархивали при нашем пробуждении, видимо, обрадованные, найти еще один корабль-компаньон в океане, с которого можно было бы ежедневно кормиться. Как только они умудряются отдыхать ночью, если они вообще отдыхают! Моряки называют их "циплята мамы Кэри", возможно, в честь какой-нибудь старой доброй женщины за ее добрую заботу и сострадание к бедным морякам.
Спустя несколько дней мы узнали от капитана, что мистер Бисли, наш консул в Лондоне, нанял это судно, чтобы доставить нас в Сити Поинт (далеко вверх по реке Джеймс) и принять груз табака для доставки в Лондон. Мы сочли это жестоким и непростительным поступком со стороны мистера Бисли, поскольку только шестеро из нас прибывали на место, остальные же должны были добираться сотни миль до Нью-Йорка и Новой Англии, чтобы попасть домой. Мы протестовали, но капитан заявил, что не отклонится от курса, чтобы высадить нас в другом месте. Тогда заключенные заявили, что этот корабль никогда не должен был вести нас в Сити Поинт, после чего мы частным порядком решили, кто из нас будет капитаном и офицерами в случае революции на нашем плавучем замке.
Когда мы приблизились к восточным берегам Ньюфаундленда, пройдя две трети пути через Атлантический океан, то оказались там, где мы натолкнулись на айсберг несколько лет назад. Когда речь зашла об этом опасном месте, выяснилось, что многие из нас пережили подобные трудности, проходя мимо этих берегов весной. Капитан Карр заявил, что совершил уже пятнадцать рейсов к берегам Ньюфаундленда и ни разу не встречал лед, и что на нашем пути айсбергов нет. В полдень мы увидели большой лоскут ровного льда. Мы спросили капитана, как это называется. Он признал, что это был лед. К началу ночи ветер перерос в восточный шторм. Капитан Карр, не обращая никакого внимания на все, что было ему сказано про опасность льда на нашем пути, предпочитая держать корабль по ветру с сильно зарифенными парусами, решил идти своим курсом, вместо того, чтобы до наступления утра лечь в дрейф, как предлагали некоторые из заключенных. Около тидцати из нас, не доверяя мнению капитана, расположились на носу и бушприте, чтобы высматривать лед. В полночь корабль яростно несся впереди урагана, явнно без всякой надежды уклониться от льда, даже если мы его заметим, рискуя разбиться вдребезги во мгновение ока. Мы также ощутили заметную перемену в воздухе. Тогда мы решили освободить капитана от командования кораблем и лечь в дрейф. Мы нашли его на шканцах, отдающим приказы рулевому. Коротко обрисовав опасность нашего положения, мы заявили, что около трехсот душ зависят от его милости, поэтому, если он не развернет корабль, мы сделаем это вместо него. Видя нашу решимость сделать это немедленно, он крикнул своей команде: "Право руля!". Паруса были убраны.
После того, как это было сделано, корабль прекратил движение вперед до самого рассвета, который показал, что мы были на волосок от гибели. Огромные айсберги находились справа по борту, и если бы мы продолжили идти своим курсом, то неминуемо разбились бы в дребезги. Своеволие капитана Карра было теперь очевидно для всех, и образ наших действий, вынудивший его лечь в дрейф, был также оправдан. После того, как корабль вернулся на свой курс, все находились в напряжении, пока мы не миновали лед и снова не оказались в безопасности в бездонном океане. Эти льды издалека напоминали большие города, и, по всей вероятности, мы бы разбились о них в щепки, если бы не наша предусмотрительность.
Кроме того, большинство из нас были уверенны, что это лучшее время, чтобы отстранить капитана от командования и двинуться в Нью-Йорк или Бостон, откуда мы могли бы намного легче попасть домой. Поскольку, как говорилось выше, мы уже заявляли капитану, что этот корабль никогда не должен был вести нас в Сити Поинт, где ему было приказано высадить нас. Пройдя через льды, самым трудным для нас было решить, в какой из двух портов нам следует двигаться, если мы захватим корабль. Внезапно и неожиданно один из нас стал посреди корабля и громоподобным голосом прокричал: "Кто за Нью-Йорк идут к правому борту, а кто за Бостон - к левому!" Стороны немедленно разделились, и было объявлено, что, поскольку большинство оказалось на правом борту, корабль направляется в Нью-Йорк. Капитан Карр стоял у рулевого посреди нас, наблюдая это неожиданное и странное движение, как вдруг один из нас взял штурвал у рулевого. Капитан Карр потребовал немедленно вернуть его, и приказал своему человеку снова взять штурвал. Многие из нас также потребовали, чтобы наш человек держал штурвал и что, в случае необходимости, мы защитим его. Капитан пришел в ярость, крича о том, что он сделал бы с нами, если бы у него была команда, которая могла бы с нами совладать. Но он видел, что сопротивление было бесполезно. Мы завладели штурвалом, следовательно, корабль больше не будет двигаться согласно его указаниям. Видя что произошло, он обзывал нас сбродом, за то, что мы отняли у него корабль в открытом море, желая знать, что мы собираемся делать дальше и кто теперь капитан. Капитана Коннера подняли и поставили на капстан (цилиндр около четырех футов в высоту с рычагами для поднятия якоря и т.п.). "Вот наш капитан!" - проревела толпа. Капитан Карр спросил: "Вы собираетесь принять управление моим кораблем, капитан Коннер?" "Нет, сэр", - был ответ. "Нет примете", - раздался чей-то выкрик. "Я не хочу ничего делать с этим кораблем", - сказал капитан Коннер. "Вы будете, - раздался всеобщий крик, - или мы сбросим вас за борт!" "Вы слышите, что они кричат, капитан Карр? Что мне остается?" "Берите, берите", - ответил английский офицер. Когда этот вопрос был решен, капитан Карр продолжил обзывать нас. Некоторые из тех, кто стоял рядом с ним, посоветовали ему прекратить и спуститься в свою каюту от греха подальше. Он так и поступил, и вскоре снова воцарился порядок. Капитар Коннер принял командование и выбрал трех офицеров в помощники. Многие из нас пошли добровольцами в матросы, и нас разделили на три вахты, чтобы использовать любую возможность на всех, каких только можно, парусах двигаться к Нью-Йорку.
Капитан Карр и его команда были свободны, и обращались с ними хорошо, но им не было позволено участвовать в управлении судном. Он заявлял, что если корабль когда-нибудь достигнет Соединенных Штатов, то мы все предстанем перед судом, за то, что отняли у него корабль в открытом море. Мысль быть лишенными свободы и предстать пред судом своей страны немного нас беспокоила, но мы твердо решили сохранять управление кораблем, до прибытия.
Был замечен корабль, несший американский флаг, который направлялся к нам. Мы подняли английский. Это было редкое зрелище, увидеть корабли своей страны со звездами и полосами, развивающимися на его мачтах. Когда он величественно подошел на расстояние голоса, с нашей стороны раздался крик: "Что это за корабль? Откуда вы и куда направляетесь?" Ответ был: "Из Соединенных штатов. Направляемся в Европу. А это что за корабль?" "Мэри Энн из Лондона с американскими заключенными из Дартмура, Англия, направляемся в Соединенные Штаты". Прозвучало еще несколько вопросов и, поскольку оба корабля продолжали двигаться своим курсом, удаляясь друг от друга, мы прокричали им троекратное ура - настолько рады мы были встретить в море соотечественников.
Спустя десять дней после революции, когда было захвачено управление судном, мы увидели вдалеке землю. Подойдя ближе к берегу, мы увидели, что это остров Блок, в сорока милях от нашего дома. Моряки на берегу стали спихивать парусные лодки в воду, чтобы первыми ухватить возможность пилотировать нас. Некоторые из нас решили, что будет редкой удачей для них, добраться до берега в этих лодках, поэтому они схватили свои гамаки и сумки, готовые сразу же прыгруть на борт, как только они подойдут близко. Сильный шквал поднимался с северо-запада и многие из нас на реях убирали паруса. Когда лодки, повернув, уже подходили к нашему борту, кто-то с грот мачты прокричал: "Не подходите сюда! У нас зараза на борту!" Те, кто ждал лодки, сказали, что ничего подобного нет и велели им подойти ближе. Тогда множество голосов с мачты закричало: "Да, у нас зараза на борту! Не приближайтесь!" Лодки немедленно поймали ветер и направились к берегу. Ничто не могло заставить их подняться на борт, поскольку они знали, что одно лишь упоминание о том, что они это сделали, подвергнет их строгому карантину. Зараза была следующая: мы ожидали, что капитан Карр (как он угрожал нам) потащит нас в окружной суд за пиратство в открытом море. Поэтому мы решили не сближаться с ними, пока не разузнаем все по-подробнее.
Ночью ветер прекратился, и утром мы увидели, что сильные волны и течение отнесли нас в пролив Лонг Айленд. Мы решили, что если удастся найти штурмана, то мы можем пройти через пролив в Нью-Йорк. Мы надеялись найти его на одной из рыболовных лодок, которых было множество. Одна из лодок подошла, наконец, к нашему борту. Менее, чем через пять минут, она была захвачена, а капитан и команда ретировались на корму в ужасе от происходившего. Около ста человек начали бросать в нее свои пожитки и прыгать за ними следом. Они отошли от корабля, прокричали нам троекратное "ура", и отправились в Ньюпорт, прежде чем мы поняли их намеренья. Они не желали, чтобы капитан Карр потащил их в суд за пиратство в открытом море.
Поскольку ветер был теперь неблагоприятным для плавания в Нью-Йорк, мы решили отправиться в Нью Лондон, куда и прибыли следующим утром, став на якорь у города, шесть недель спустя после отплытия из Плимута. Многие из нас поднялись на верх, чтобы убрать паруса. Затем, стоя на реях, мы выдали троекратное "ура" глазевшей на нас с пристани толпе. Несколько мгновений спустя, лодки нагруженные нашей веселой компанией с гамаками и пожитками проталкивались к берегу, оставив позади захваченный корабль и капитана Карра либо разыскивать путь к грузу табака в Сити Поинте, либо в двадцать четыре часа разыскать нас, если у него все еще было желание предать нас суду за так называемое пиратство в открытом море. Без сомнений, он испытывал такое огромное облегчение с отбытием столь буйной команды, что не имел особого желания встречаться с нами снова.
Америка и Англия сделали и делают многое для компенсации тем, кто пострадал на их службе. Миллионы долларов были потрачены на войну 1812 года. Америка вступилась и сражалась "за свободную торговлю и права моряков". Англия признала справедливость этих требований, во-первых, позволив сотням тех, кто предпочел стать военнопленными (часто говорят, что около двухсот из них было заключено в Дартмур), нежели служить ей, а во-вторых, мирным договором 1815 года. Однако никакого вознаграждения ни за несправедливое лишение свободы, ни за принуждение участвовать в битвах, кроме жалких грошей, на которые они расщедрились, выплачено не было. В конце службы меня заставляли выполнять работу опытного моряка, и мне было сказано, что меня расценивали именно так. Пока я был военнопленным, агент военного флота выплатил мне $62,71. Это, включая мою грубую одежду, а также то, что офицеры называют "мусорным ящиком" моряка - все, что Англия выдала мне за два с половиной года службы. После этого они продержали меня еще два с половиной года как военнопленного без какого бы то ни было смягчения, как с остальными моими соотечественниками, которые были захвачены пиратами или в бою. Но, если сейчас, в этот поздний час моей жизни, Англия расположена воздать мне должное, я не против.