Наши тюремщики имели обыкновение каждый вечер, перед тем, как нас вызывали на верх для переклички, осматривать внутренность тюрьмы, не пытаемся ли мы проделать в корабле дыру для побега. Мы заметили, что они часто останавливались в определенном месте на нижней палубе, но проходили дальше, едва взглянув. Обследовав это место, некоторые из нас решили проделать в этом месте дыру так, чтобы не заметил часовой, стоявший как раз над тем местом, где мы должны были выбраться из корабля, причем так, чтобы оказаться чуть выше воды.
Не имея ничего, кроме столовых ножей, мы ухитрились выпилить трех дюймовую дубовую доску, которая успешно служила нам для прикрытия, когда приближались тюремщики. Затем мы принялись щепка за щепкой разбирать очень толстый дубовый брус. Даже это приходилось делать с максимальной осторожностью, чтобы часовой не мог услышать нас снаружи. Пока один работал, другие сторожили, чтобы тюремщики подойдя не обнаружили дыру не прикрытой. Около сорока человек принимало участие в работе. Прежде чем толстый брус был разобран в щепки, кто-то нашел железную кочергу. Это существенно облегчило откалывание щепок вокруг железных стержней. Таким образом, проработав дней тридцать-сорок, мы добрались до медной обшивки днища, которая уходила вниз под углом около 25 градусов. Пробив медь кочергой, мы к своей огромной радости убедились, что дыра выходит как раз под тем местом, где стоит часовой. Затем, открыв нижнюю часть дыры, мы заметили, что вода стала понемногу просачиваться внутрь, но не так сильно, чтобы потопить корабль, только если не сменится погода и не начнется сильная качка. В этом случае нам без сомнения пришлось бы разделить его участь. Еще раньше старпом заявил, что если вдруг корабль загорится ночью от наших факелов, то он выбросит ключи от люков за борт и оставит нас погибать вмеcте с ним. Поэтому мы выбрали несколько человек, которые должны были тушить их каждый вечер в 10 часов.
В воскресный полдень, когда я, в свою очередь, увеличивал дыру в медной обшивке, крики сотен голосов снаружи так испугали меня, что я выронил кочергу в море, боясь, что нас обнаружили. Когда дыра была закрыта, мы вместе с остальными ринулись вверх по лестнице на верхнюю палубу, чтобы узнать причину этих криков. Обстоятельства были следующими: другой корабль, наподобии нашего, с американскими пленниками на борту, был пришвартован на расстоянии примерно одной восьмой мили от нас. Люди из деревни в своих лодках приплывали по воскресеньям на корабль посмотреть, на что похожи американские пленники. Солдаты с заряженными мушкетами, стоя на площадках выше и ниже на расстоянии двадцати футов, следили за тем, чтобы пленники не сбежали. Одна из таких лодок была закреплена у нижней площадки, на которой стоял часовой. Высокий крепкий индеец наррагансет, который как и остальные его соотечественники готов был рискнуть жизнью ради свободы, заметил лодку и, улучив момент, когда прогуливавшиеся на корме офицеры отвернулись, сбежал по сходням, схватил часового со всем, что у того было и запихнул под банку. Затем он отвязал лодку, схватил весла и вместе с часовым (который скорей всего застрелил бы его прежде, чем тот освободился) под ногами направился к противоположному неохраняемому берегу в двух милях от нас.
Солдаты, видя что их товарищ был похищен вместе со всей амуницией и размещен таким компактным образом, и исчезает из виду как молния невероятной силой этого северо-американского индейца, были либо настолько поражены увиденным, либо опасались других индейцев поблизости от них, что не смогли подстрелить его. Хорошо снаряженные лодки вскоре бросились за ним. Матросы и солдаты в них все время стреляли и улюлюкали, что, казалось только еще больше подбадривало его вращать весла с нечеловеческой силой.
Когда его товарищи по несчастью увидели его бегущим от преследователей, они закричали и трижды проскандировали "ура". Заключенные с борта нашего корабля прокричали еще три. Это и был шум, который я услышал, проделывая дыру. Офицеры были так раздражены этим, что заявили нам, что запрут нас внизу, если мы не прекратим. Поэтому мы поумолкли, чтобы посмотреть, как бедолага индеец сбежит.
Прежде чем он достиг берега, преследователи нагнали его и простелили ему руку (как нам было сказано), затруднив работу веслом. Тем не менее, он достиг берега, выпрыгнул из лодки и опередил всех своих преследователей, оказавшись вскоре вне досягаемости их выстрелов. Поднимаясь у нас на глазах по наклонному склону, перепрыгивая через изгороди и канавы как преследуемая лань, вне всякого сомнения он через несколько часов оказался бы вне поля зрения погони и обрел свободу, если бы не жители деревни, которые накинулись на него со всех сторон и выдали его преследователям, которые доставили его обратно и на несколько дней закрыли в камере.
Поняв, что дыра окончена, большинство узников стали готовиться к побегу. Комитет решил, что люди, проделавшие дыру должны иметь привилегию идти первыми. Они также выбрали четверых рассудительных и осторожных людей, которые не умели плавать, чтобы следить за дырой и помочь всем, кто желает бежать.
С некоторым трудом нам удалось раздобыть просмоленую парусину, из которой мы изготовили себе небольшие сумки, чтобы положить туда куртку, рубашку и ботинки. Затем закрепили один конец крепкой бечевки на сумке, а на другом сделали петлю, чтобы можно было одеть на шею. В штанах и шляпах, держа одной рукой сумку, а другой руку товарища, мы выстроились в ряд, чтобы предпринять отчаянную попытку обрести свободу. В 10 часов вечера, по сигналу, все огни были потушены, и люди, отправлявшиеся на свободу заняли свои места.
Солдаты с заряженными мушкетами, как уже было сказано выше, стояли на часах по всему кораблю, внизу и вверху. В случае удачи, место нашей высадки находилось на расстоянии около полумили от нас. В то время как солдаты стояли непрерывной цепью всего в нескольких дюймах от воды. Головы тех, кто вылазил наружу, проходили всего в нескольких дюймах от ног солдат.
Несколько хороших певцов расположились у порта рядом с солдатом, под которым находилась наша дыра. Их интересные морские и военные песни привлекли внимание нескольних солдат, а стакан с крепким содержимым время от времени привлекал их к порту, тогда как находившиеся внутри только делали вид, что пьют. В то время как это все происходило, комитет пропускал заключенных через дыру, ногами вперед, когда натягивалась бечевка, прикрепленная к опущенной за борт сумке, давая тем самым безошибочное направление к берегу. Тем временем, когда ударял корабельный колокол, объявляя о том, что прошло еще полчаса, раздавался крик часового: "Все хорошо". Тогда часовой, который интересовал нас больше всего, занимал свой пост, прямо над дырой, и кричал: "Все хорошо". Затем, когда он отходил, чтобы послушать песню, комитет выпускал еще нескольких, и часовой снова занимал свой пост и кричал: "Все хорошо". Без сомнения, наших друзей в воде очень радовало слышать впереди и позади себя крик "все хорошо".
Наступила полночь, часовые сменились, а веселое пение умолкло. Тишина, которая воцарилась снаружи и внутри, замедлила нашу работу. Наконец, по рядам прокатился шепот, что те несколько человек, что выбрались за время, что наступила тишина, очень обеспокоили часовых, поэтому лучше не делать больше попыток выбраться, чтобы не быть обнаруженными. Кроме того, приближался рассвет. Поэтому нам было лучше вернуться в гамаки.
Эдмонд Аллен и я договорились отправиться и держаться вместе. Мы держались друг за друга всю ночь и были уже у дыры, когда было решено, никого не выпускать. Утром планки, закрывавшей дыру не было на месте, а Эдмонд Аллен отсутствовал.
Комитет доложил, что за ночь выбралось семнадцать человек, восемнадцать вместе с Эдмондом. Заключенные этому весьма обрадовались и приняли все необходимые предосторожности, чтобы дыру не обнаружили, для следующей попытки в 10 вечера.
После переклички, нас закрыли между двумя палубами. В течение дня были найдены кое-какие инструменты, и сквозь верхнюю палубу был прорублен люк. Он был замаскирован так, что его не обнаружили. Затем среди заключенных было распространено сообщение, чтобы они выбирались на верхнюю палубу, когда часовые будут пересчитывать нас на ночь. Таким образом, те, кто выбрался на верхнюю палубу снова были посчитаны и часовые ничего не заметили. В 10 часов огни были потушены, и мы снова выстроились в ряды, чтобы предпринять новую попытку обрести свободу.
Когда мы заняли свое место у дыры, по рядам прокатился шепот, что два человека не из нашего числа, ждут у отверстия, настаивая на том, чтобы пройти первыми, или они поднимут крик и не дадут никому сбежать. Они были пьяны, поэтому с ними было невозможно разговаривать. В конце концов, было решено позволить им идти. Первого пропустили через дыру очень тихо. Он успел сказать своему товарищу, что будет ждать его, держась за обшивку. Второй был плохим пловцом и пошел ко дну как грузило, вынырнув под площадкой с громким всплеском, борясь за жизнь. Один солдат сказал другому: "Здесь дельфин". "Всади в него свой штык", - ответил другой. "Всажу, - ответил первый, - если он покажется еще раз". К этому моменту мы уже слушали, затаив дыхание, опасаясь, что наш шанс обрести свободу практически испарился. Мы услышали шум, а затем крик: "Не убивайте меня! Я заключенный". "Заключенный? Заключенный?! Как ты здесь оказался?!" "Через дыру в корабле". Часовой закричал: "Заключенный за бортом!" "Заключенные пытаются бежать с корабля!" - быстро ответил другой. Всех быстро свистали наверх. Спустя несколько мгновений наш бдительный старпом прибежал, выскочив из кровати, неистово вопрошая: "Где?" Услышав шум снаружи, он ринулся вниз по приемной лестнице, спрашивая: "Сколько сбежало?" Один из заключенных, желая видимо помочь старпому, просунул голову сквозь дыру и крикнул: "Наверно, около сорока".
Мгновенно был подан ночной сигнал тревоги и был отдан приказ спустить снаряженные шлюпки, чтобы перехватить беглецов. "Где нам искать?" "Здесь, там - везде вокруг!" "Нашли кого-нибудь?" "Нет, сэр".
Был также отдан приказ высадить на берег группу людей, чтобы окружить гелингамский лес, где предположительно скрывались эти "сокорк" человек, прочесать его, как только наступит утро, и доставить их на борт. Мы были немало удивлены, увидев насколько старпом поверил этому "наверно".
После всех этих распоряжений, утопающего вытащили на палубу и стали допрашивать, но он до сих пор был вне себя, наглотавшись соленой воды и рома, а так же от страха быть загарпуненым солдатским штыком, так что они не добились ничего, кроме того, что в корабле есть дыра, через которую он выбрался. Одна из лодок, в конце концов, обнаружила ее и сторожила до утра.
Утром, когда нам было позволено подняться на палубу, мы обнаружили бедолагу Джонсона привязаным к колу, плавающим недалеко от берега. Все, что нам удалось узнать, это то, что бечевка его сумки была обвязана вокруг левого запястья, ниже которого, рука была почти полностью отрезана. Кто-то из его друзей знал, что в кармане штанов у него был острый нож, которого не было на месте, когда его нашли у берега. Закрепив бечевку вокруг запястья, а не вокруг шеи, он вняд ли получил большое преимущество, пытаясь скрыться от лодок. Мы предположили, что, пытаясь перерезать бечевку, он порезал запястье и истек кровью еще до того, как достиг берега.
Нас продержали на верхней палубе без еды весь день, постоянно окликая нас по имени и строго следя за тем, чтобы окликаемый соответствовал описанию его наружности. После этого было достверно установлено, что в ночь перед обнаружением дыры бежало восемнадцать человек, а остальные находятся на борту. Британских офицеров поначалу арестовали за ложный рапорт, но затем, после того, как наш президент рассказал, как было дело, выпустили.
На следующий день королевские плотники из Чатэма были отправлены на борт с инструментами и толстой древесиной, чтобы закупорить дыру. Пока они резали и стучали у нас на палубе, некоторые из заключенных взяли их инструменты и начали прорубать другую дыру, не менее хорошую, на другой стороне корабля, и закончили ее до того, как плотники заделали первую. Часовые снаружи думали, что это шумят королевские плотники.
В эту ночь многие из нас расположились у этой дыры в ожидании возможности для побега, пробыв там до четырех часов утра. Поскольку работа велась в большой спешке, на медной обшивке остались острые зазубрины. Чтобы не порезаться об эти острые края, мы закрепили шерстяное одеяло в нижней части дыры. В эту ночь, кроме бодрствовавших часовых, лодка плавала вокруг корабля, в которой находился человек постукивавший время от времени по нижней части обшивки корабля железным прутом. Всю ночь прут ударял по обе стороны от дыры, но не разу не попал по ней.
Незадолго до рассвета, как только проплыла лодка, один из нас рискнул выскользнуть, чтобы посмотреть, достаточно ли темно для побега за кормой, пока лодка не сделает круг. После того, как его втащили обратно, он сказал, что вода далеко просматривается. Поэтому мы решили дождаться следующей ночи. По небрежности нашего комитета, конец одеяла оказался в воде, и это было замечено с лодки вскоре после рассвета. "Здесь еще одна дыра с этого борта!", - и в дыру был просунут железный прут, разрушив все наши надежды на побег. Для того, чтобы возместить ремонт повреждения, часть нашего рациона была урезана на некоторое время.
Наш хвастливый старпом начал сильно беспокоиться о безопасности семьи и своей собственной. Было очевидно, что эти наглые дерзкие янки либо потопят свои плавучие тюрьмы, либо выберутся на свободу. Мне говорили, он заявлял, что уж лучше бы отвечал за шесть тысяч французских заключенных, чем за шестьсот янки.
После долгих и бесплодных поисков восемнадцати беглецов, из Лондона пришло письмо, адресованное командующему плавучей тюрьмы "Крон принц", информирующее о том, что все они благополучно сбежали и проделали путь в семдесят миль до Лондона, и что бесполезно беспокоиться о них, поскольку они уже накануне отплытия за границу. Они дали ему понять, что не забудут его недоброе обращение.
После этого британское правительство начало поговаривать о том, чтобы отправить нас всех в тюрьму Дартмур, жуткую пустошь в пятнадцати милях от Плимута, где нам будет посложнее выбраться наружу из массивных каменных стен и хорошо укрепленных камер.
В 1814 году американские пленные продолжали прибывать из Галифакса, Вест-Индских островов, и других частей света. Они были в жутком состоянии из-за нехватки подходящей приличной одежды, особенно солдаты. Было печально видеть их в изодранных лохмотьях, закутанных в грязные шерстяные одеяла для защиты от холодного ветра. Было сообщено об этом в Соединенные Штаты, что, в конечном итоге, побудило правительство принять меры по обеспечению своих пленников подходящей одеждой.
Мистер Бисли, представитель Соединенных Штатов в Лондоне, был уполномочен решить этот вопрос для своих страдающих соотечественников. Он отправил лондонского еврея с сундуками, набитыми уже готовой, или только наживуленной, одеждой и молодого клерка, чтобы тот распорядился ей по своему усмотрению. Поэтому те, кто не особенно нуждался, получили полный костюм, а те, кому действительно нужна была помощь, ушли ни с чем. Заключенные направили мистеру Бисли письмо с протестом, но он одобрял своего клерка, а на наши жалобы не обратил почти никакого внимания.
После того, как я пробыл в заключении уже больше года, британское правительство снизошло до того, чтобы выдать нам жалкие гроши, на которые я смог обеспечить себя одеждой и едой на некоторое время. Моему отцу удавалось время от времени посылать кое-какие средства агенту в Лондон, чтобы хоть как-то поддержать меня. Агент переслал мне двадцать долларов, которые я с радостью получил. Затем нас перевели в Дартмур, и я о нем больше не слышал.
Летом 1814 года нас на плотах доставили морем в Плимут, а оттуда в Дартмур. Вскоре нас набралось, как нам сказали, шесть тысяч. Двойная каменная стена, около четырнадцати футов в высоту, достаточно широкая для того, чтобы поставить сотни солдат, образовывала полумесяц с тремя отдельными дворами внутри, в которых располагались семь массивных каменных зданий, вмещавших от 1500 до 1800 человек каждое. Центральное здание предназначалось для цветных заключенных.
Здания располагались на склоне холма, обращенного на восток, позволяя нам на рассвете видеть солнце, которое, однако, уходило из вида задолго до заката. Несколько подобных сооружений, отгороженных железным забором, располагались чуть выше по склону, на запад от нас. Там находились бараки, склады, госпиталь и жилье наших тюремщиков. С трех других сторон нашему взгляду открывалась одна из самых безжизненных пустошей, усеянная, на сколько простирался взгляд, каменными оградами и редким кустарником. Ее не зря назвали "Дартмур".
Здания тюрьмы были трехэтажные, с лестничными пролетами с каждой стороны. На каждом фронтоне была железная решетка. Нас охраняли, пересчитывали каждое утро и закрывали вечером шестьсот солдат. Было интересно наблюдать, как те, кто хотел держать себя в порядке, когда светило солнце, сидели группами во дворе, очищая свои постели и одеяла от паразитов. Услышав о прибытии новой партии пленных, заключенные собирались у ворот, выстроившись в линию, вдоль которой тем нужно было пройти. Когда они проходили, можно было слышать, как кто-то узнав друга говорил: "Привет, Сэм! Ты откуда?" "Из Марблхеда". "Кто-нибудь еще остался?" "Нет. Я был последний". Таким образом всех узнавали. Часто говорили, что почти все моряки из Марблхеда стали пленниками.
Зимой снова появился человек Бисли, снабдивший нас одеждой более или менее удовлетворитльно.
Религиозные встречи проходили в цветной тюрьме почти каждое воскресенье, и некоторые заявляли о своем обращении и были крещены в небольшом водоеме во дворе, который подпитывался из резервуара на холме и использовался заключенными для стирки одежды.
Декабрь 1814 года принес нам радостное известие о подписании в Генте представителями мирного договора между Соединенными Штатами и Великобританией. Тот, кто не был обречен на заключение в столь страшном и унылом месте, вряд ли поймет наши чувства. Однако мы держались настороженно, пока фрегат пересекал атлантику, чтобы доставить подпись президента Мэдисона. В феврале 1815 года он вернулся с ратифицированным договором. Крики восторга, какие врядли она когда-нибудь услышит снова, огласили своды тюрьмы. Быть почти на свободе, чтобы отправиться на родину и снова собраться вокруг семейного очага - эта надежда переполняла нас, и временами нам казалось, что мы уже дома.
Нас было около двухсот, кто прибыл в Дартмур из британского флота. Это было молчаливым свидетельством принуждения с их стороны. Некоторые прослужили им от двадцати до тридцати лет. Поскольку мы не воевали с ними, мы направили уважительную петицию в Британский парламент, прося возместить наши страдания, или освободить нас с почетом. Чему благородные лорды сильно воспротивились на том основании, что они обучили нас своей морской тактике, и если нас освободить до окончания войны, то мы передадим свои навыки флоту Соединенных Штатов. А это равносильно, по их словам, тому, чтобы дать США палку, чтобы разбить им голову.