Население Уэлена бросилось к пароходу. Чукчи в белых камлейках тащили по льду байдары. Скоро белые охотничьи камлейки чукоч наполнили палубу. Меня поразил цветущий вид северян. Многие из чукоч были высоки, сильны, у всех был яркий, медно-красный цвет лиц, блестящих от жира.
Я спустился на лёд. Едва я сделал несколько шагов к берегу, как «Лейтенант Шмидт» неистово загудел. Человек, шедший мне навстречу, также остановился. Он был без шапки. Длинные волосы падали на воротник чёрной кожаной куртки.
— Здравствуйте, — сказал я. — Вы здесь работаете?
— Я жду разрешения выехать в Америку, — уклончиво ответил длинноволосый.
— Вы — кто?
— Я путешественник…
«Лейтенант Шмидт» загудел вторично, льдина под моими ногами покачнулась, я зачерпнул в сапог ледяной воды и, смеясь, в ужасе полез на палубу.
Мы снова пошли к Берингову проливу. Внезапно подул норд-вест. Ослепительная прозрачная даль почти мгновенно исчезла. Воздух наполнился холодным рыжим туманом. Полярный фронт настиг нас неожиданно, как неприятельская разведка, напомнив о предстоящих битвах.
В мелкой бухте стояли стомухи. Даже на берегу, на серой гальке валялись огромные льдины, выброшенные весенним напором.
Неподвижные, голые, они напоминали замёрзшие трупы отступающей, но всё ещё многочисленной и грозной армии. «Лейтенант
Шмидт» бросил якорь в километре от берега, чтобы выгрузить бочки с горючим для никогда не состоявшегося врангельского рейса «Чукотки».
Фактория мыса Дежнёва торговала торбазами, моржовой костью, резными изделиями уэленских мастеров и обычным ассортиментом севера: чай, сахар, табак, мука, мануфактура, ножи, топоры, пилы, оселки, оружие, патроны. Островной рик добыл даже чугунный камелёк для своего будущего хозяйства.
Население «Лейтенанта Шмидта» занялось выбором дорожных вещей.
Больше всего нас привлекала чукотская обувь из нерпичьей кожи. Торбазами, как называют русские всякую туземную обувь (от якутского — «этербес»), запаслись все начиная от комсомольцев, у которых, кроме городских ботинок, сандалий и спортсменок, ничего не было, и кончая Карлом Якобсеном, который по опыту знал преимущества торбазов в сравнении с тяжёлыми сапогами. Чукотская обувь была удивительно разнообразна. Здесь были короткие «плеки» немного выше щиколотки, надевавшиеся под пятнистые нерпичьи штаны, обувь до колен и до паха. Выделка была также нескольких сортов: тёплые изящные торбаза с блестящей шерстью, светлые, замшевые, шерстью внутрь, чёрные лёгкие, как бумага, летние торбазы без шерсти. Все виды этой чукотской обуви непромокаемы, снизу у щиколотки стягиваются ремнями, пришитыми около пятки, а сверху, ниже колена — шнурком. Чукотская обувь просторна, рассчитана на меховые чулки («чижи») и мягкую стельку из сена. Лучшей обуви для полярных условий трудно придумать, если не считать, что от всех чукотских кожаных изделий исходит необычно сильная и устойчивая вонь. Но к безвредным жилым животным запахам очень скоро привыкаешь и перестаёшь их замечать.
Чукотская обувь могла бы найти отличный сбыт на всех наших промыслах, рыбалках, сплавах. В настоящее время её едва хватает для самой чукотской страны. Из нерпы можно было бы приготовлять отличные непромокаемые куртки, которые так ценят моряки, но которых нет в чукотских факториях. Продавались только нерпичьи штаны — летняя одежда чукоч.
— Нет, курток нет, — сожалел боцман. — Не умеет чукча… Ну, а вам зачем штаны?
Всё-таки все купили нерпичьи вонючие штаны.
На полках среди товаров фактории я нашёл несколько фигурок из моржовой кости: моржа, медведя, песца и маленького будду, явную копию с какого-то японского образца.
Была туманная ночь, наполненная пасмурным серым светом. В деревянной сырой избе фактории с низкими маленькими окнами был сумрак. Заведующий факторией всю ночь отпускал товары. Бочки с нефтью выкатили и утвердили за линией прибоя. В факторию собирались всё новые покупатели. Расчёт был общий. В ожидании конца торга я пошёл посмотреть склад. Везде валялись громадные бивни моржей, моржовые, лахтачьи и нерпичьи шкуры, обувь из нерпы и камусов — шкурок с ног северного оленя.
Вдруг я заметил: в тёмном углу стоял обыкновенный дорожный велосипед. Здесь, на мысе Дежнёва такая находка была не менее странной, чем будда из моржовой кости. Велосипед стоял в полной готовности, с откидной подставкой для вещей, с футляром для инструментов. Шины были надуты. У него был такой вид, словно велосипедист только что поставил его, вернувшись из прогулки. Но кругом лежала страна, где велосипед был совершенно безполезен. Ни по моховой влажной тундре, ни по крупной гальке узкой прибрежной полосы, не говоря о каменных горах, нельзя было проехать и десяти метров.
«Вероятно, — думал я, — заведующий факторией привез с собой всё свое городское имущество. — Вот чудак!»
На чёрной лакированной раме мелькнула маленькая дощечка из — палевой кости. Я нагнулся, Уэленские мастера вырезали на ней красными и синими штрихами белых медведей, моржей и нерп, в центре глобус, а внизу надпись:
«ПУТЕШЕСТВЕННИК ВОКРУГ СВЕТА НА ВЕЛОСИПЕДЕ ГЛЕБ ТРАВИН».
Смутное, как свет дежнёвской ночи, воспоминание промчалось во мне. Я оглянулся.
— Неужели! — крикнул я, но только маленькая чукчанка, шмыгнувшая из-за кучи оленьих шкур, с недоумением улыбнулась мне.
Я вспомнил ясно. Года два перед этим в журнальчике ОПТЭ на последней странице, отведённой туристским чудачествам, я прочитал краткую радиограмму начальника гидрометеорологической радиостанции «Югорский шар».
— Зимней ночью, в пургу, — говорилось в радиограмме, — в дверь общежития радистов раздался сильный стук. Вошёл человек в кожаной куртке, со сломанным велосипедом в руках. Он назвал себя кругосветным путешественником Глебом Травиным. У него была зелёная повязка и удостоверение какого-то захолустного отделения ОПТЭ.
Я подивился не чудачеству, а тому, каким образом Травин добрался до Югорского Шара, вдобавок с велосипедом, который он нёс на себе. И вот теперь этот знаменитый велосипед оказался здесь, на мысе Дежнёва, на крайней точке Советского союза!
Заведующий факторией рассказал, что путешественник приехал на нарте, с чукчами, месяца три перед этим, сейчас живёт у него и ждёт разрешения выехать в Америку.
— Как-нибудь выхлопочите ему разрешение, — добавил заведующий. — Мне приходится кормить его за счет фактории, как у него написано в удостоверении. Денег у него с собой нет ни копейки.
Вивиан Итин. Восточный вариант.
«Сибирские огни». — 1933. — № 11–12. — с. 154–156.