"Быстрый" вскоре был на пути к своей стоянке у Тулона. Спустя несколько дней, после нашего отплытия, из Соединенных Штатов прибыл друг моего отца, доставив документы, подтверждающие мое гражданство, и требование освободить меня из-под власти британского правительства.
Одной из главных причин нашей последней войны с Англией, в 1812 году, было ее деспотическое и несправедливое принудительное вербование американских моряков на суше или на море, где бы они ни были. Посольство в Соединенных Штатах не признавало это. И британское правительство также продолжало отрицать этот факт, что же касается паспортов и других документов американских граждан, то они мало, что значили. Они понимали, что такое подтверждение американского гражданства нелегко было получить и поэтому продолжали свои акты агрессии вплоть до начала войны. Еще одним прискорбным фактом было то, что все письма друзьям, прежде, чем покинуть корабль, должны были проверяться старпомом. Случайно я обнаружил одно из своих писем разорванным и брошенным за борт. Следовательно, мои родители не знали даже о том, жив ли я. С самым настоящим паспортом, который только можно было получить у таможенного коллектора в Нью-Йорке, меня объявили ирландцем, поскольку ирландский офицер заявил, что мои родители проживают в Белфасте, Ирландия.
Перед войной 1812 года одно из моих писем попало к отцу. Он написал президенту Соединенных Штатов (мистеру Мэдисону), представив ему факты относительно меня, а также доказательства его собственного гражданства, сославшись на военное ведомство, где находился его патент на получение офицерского чина с тех пор, как закончилась его служба в войне за независимость. Ответ президента и документы были положительными. Генерал Брукс, бывший тогда губернатором Массачусетса, который был близко знаком с моим отцом, служившим в качестве капитана под его непосредственным началом в войне за независимость, добавил к вышеупомянутому еще один убедительный документ.
Капитан Делано, земляк и друг моего отца, готовясь к путешествию на остров Минорка в Средиземном море, великодушно предложил свои услуги в качестве курьера вышеуказанных документов. Он был настолько оптимистичен, что не нужно было никаких других доказательств его веры в то, что он привезет меня с собой, возвращаясь из путешествия.
Прибыв в порт Маон, он был счастлив узнать, что "Родни 74" находится в порту. Когда он приблизился к "Родни" в шлюпке, его спросили, что ему угодно. Он ответил, что хотел бы увидеть молодого человека по имени Джозеф Бейтс. Лейтенант запретил ему подниматься на борт. В конце концов, один из младших офицеров, мой друг, рассказал ему, что меня перевели на "Свифтшор 74" и, что он вышел в плавание, чтобы присоединиться к британскому флоту возле Тулона. Тогда капитан Делано представил мои документы консулу Соединенных Штатов, который переслал их сэру Эдварду Пеле, главнокомандующему эскадры. Когда прибыла почта, я получил письмо от капитана Делано, сообщающее о его прибытии, визите на "Родни", его разочаровании и о том, что он сделал, а также о беспокойстве моих родителей. Думаю, это были первые известия из дома за более чем три года.
Мне сказали, что капитан хочет видеть меня на шканцах. Я обнаружил его в окружении сигнальщиков и офицеров, которые при помощи флагов передавали ответ флагману, находившемуся на некотором расстоянии от нас. Капитан спросил: "Тебя зовут Джозеф Бейтс?" "Да, сэр". "Ты американец?" "Да, сэр". "Из какой части Америки?" "Нью Бедфорд в Массачуссетсе, сэр". "Адмирал интересуется, на борту ли ты. Возможно он пошлет за тобой", - был ответ, или что-то в этом роде. "Можешь идти вниз". По кораблю разлетелась новость, что Бейтс - американец, что его правительство потребовало освободить его, а адмирал дал сигнал об этом и т.д. Какой же он счастливчик и т.п.
Недели и месяцы уплывали, не принося ничего, кроме беспокойства и неопределенности на счет моей участи, пока я не получил еще одно письмо от капитана Делано, сообщающее, что мой вопрос все еще не решен. Было похоже, что начнется война, поэтому он должен был возвращаться. Он советовал мне, в случае, если я не смогу с честью получить свободу, стать военнопленным.
Наступила осень 1812 года. По нашем прибыли в порт Маон на зимовку, британский консул выслал мне деньги, в которых я тогда нуждался, сказав, что капитан Делано просил обеспечивать меня одеждой и деньгами, пока в этом будет необходимость. По причине эпидепии во флоте, было приказано на двадцать четыре часа дать команде каждого корабля увольнительную на берег. Я использовал эту возможность, чтобы обратиться к британскому и америконскому консулам. Первый снабдил меня еще кое-какими деньгами. Последний же сказал, что адмирал не сделал ничего относительно меня, а теперь уже слишком поздно, поскольку было достоверно известно, что между Соединенными Штатами и Великобританией объявлена война.
В составе эскадры было около двухсот американцев, двадцать два из них находились на борту "Свифтшор". Несколько раз мы отваживались сказать то, что должны были, но результат был сомнительный. Наконец, шестеро из нас отправились на шканцы со шляпами в руках и обратились к лейтененту:
"Нам известно, сэр, что была объявлена война между Великобританией и Соединенными Штатами и мы не желаем воевать против собственной страны, поэтому мы хотим стать военнопленными". "Отправляйтесь в низ", - был ответ. Во время обеда всем американцам было приказано расположиться между помпами и не смешиваться с командой. Было приказано сократить наш скудный рацион на треть и не выдавать крепких напитков. Мы чувствовали, что можем это пережить и немало ободрились тем, что смогли способствовать хотя бы одной существенной перемене, будучи уверены, что следующая совсем избавит нас от британского флота.
С нашего корабля это распространилось на весь флот, пока все американцы не стали военнопленными. В течение восьми долгих месяцев нас содержали таким образом, часто вызывая на шканцы для увещеваний и приглашений присоединиться к британскому флоту. Я подвергался принудительному задержанию уже тридцать месяцев, поэтому решил не слушать их, что бы они не предлагали.
Спустя несколько месяцев после того, как мы стали военнопленными, наши дозорные корабли появились у бухты, сигнализируя, что французский флот (который мы пытались блокировать) полностью покинул бухту и полным ходом идет по Средиземному морю. После этой потрясшей всех новости эскадре был отдан приказ быть готовой для преследования к раннему утру. Большая часть ночи прошла в приготовлении к этой предполагаемой атаке. Пленных пригласили принять участие. Я был единственным, кто отказался помогать или каким-либо образом содействовать чему-либо, что не имело оправдания, кроме как по принуждению.
Утром весь флот боевым порядком вышел из бухты. Канонирам было приказано зарядить пушки и занять свои места. Старпом проходя недалеко от того места, где я стоял, читая "Жизнь Нельсона" (одну из библиотечных книг) скомандовал: "Возьми этот гамак и отнеси его на нижнюю палубу". Я поднял глаза от книги и сказал: "Это не мой, сэр". "Подними!" "Это не мое, сэр". Он обозвал меня канальей, удалив меня кулаком, выхватил у меня книгу и выбросил ее чере пушечный порт. Когда я поднялся, он сказал: "Возьми этот гамак (это была чья-то постель и скомканое одеяло) и отнеси на палубу!" "Я не буду этого делать, сэр! Я - военнопленный, и надеюсь, что вы будете обращаться со мной именно так". "Да, ... каналья янки, я буду! Вы там! - сказал он двум младшим офицерам, - возьмите этот гамак и привяжите этому парню на спину и пусть ходит с ним двадцать четыре часа по юту!" Но поскольку я сопротивлсялся и требовал оставить меня в покое, он пришел в ярость и закричал: "Старшина! Взять этого парня в оружейную и заковать ноги в кандалы!" "Вы можете сделать это, сэр, но я не буду работать!" "Как только мы вступим в бой, я прикажу подвесить тебя как мишень для французов на главной лебедке!" "Вы можете и это сделать, сэр, но я надеюсь вы не забыли, что я военнопленный". Последовал еще один залп проклятий, сопровождаемый вопросами, почему старшина с кандалами не торопится. Бедный старик был так встревожен и подавлен, что не смог найти их.
Затем старпом передумал и велел ему запереть меня в оружейной и не позволять никому близко подходить или разговаривать со мной. После этого он поспешил на верхнюю палубу, где отдал приказ сбросить все гамаки в трюм, сломать все спальные перегородки, загородки для коров и овец и выбросить за борт и очистить бак и корму для боя. Каждый корабль занимал теперь свое боевое положение, рассекая волны Средиземного моря для того, чтобы найти и сцепиться со своим смертельным врагом.
Когда все было готово к бою, один из моих соотечественников рискнул поговорить со мной через мушкетную решетку, чтобы предупредить меня о том, в каком опасном положении я окажусь, когда покажется французский флот, если только я не подчинюсь и не займу свое место (я был второй помощник при одном из больших орудий на полубаке), чтобы сражаться с французами как он и остальные мои соотечественники. Я попытался объяснить ему насколько неоправданно и неразумно для военнопленных подобное поведение и сказал, что твердо решил оставаться военнопленным, независимо от того, насколько опасным будет мое положение от этого.
Спустя около двух часов, сделав все необходимые приготовления к битве, старпом спустился в мою камеру. "Ну, сэр", - сказал он, - вы поднимите гамак, когда вам снова прикажут это сделать?" Я ответил, что сделаю это для любого джентльмена на корабле. "Сделаешь, да?!" "Да, сэр". Не спросив, кого я имел в виду, он приказал меня выпустить. Мои соотечественники были немало удивлены, так скоро увидев пленника на свободе.
Старпом, является следующим по званию офицером после капитана и осуществляет руководство всей работой на корабле в течение дня и, в отличие от других офицеров, не несет вахту. Поскольку французского флота еще не было видно, старпом опасался, что обо мне станет известно капитану и мне, как военнопленному будет позволено говорить за себя, а значит, его незаконное оскорбительное и грубое поведение станет известно капитану. Этим объяснялась его готовность освободить меня.
Британский флот продолжал двигаться к турецкому берегу, пока они не убедились, что французского флота нет к западу от них. Тогда они двигались на север и восток, пока мы не прибыли к выходу из бухты Тулона, где мы увидели их уютно пришвартованными на их зимних стоянках. Офицеры были вне свякого сомнения очень рады, что эта маленькая уловка помогла осуществить их план, то есть, заставить британскую эскадру сняться с уютных зимних квартир и бороздить Средиземное море в бесплодных поисках. Они снарядили флот и вышли из бухты, преследуя какое-то время наши дозорные корабли, затем, незамеченные ими, они вернулись в бухту и стали на прикол.
После того, как нас продержали в качестве военнопленных около восьми месяцев, мы вместе с другими, кто, несмотря на все домогательства, отказался присоединиться к британскому флоту, были отправлены в Гибралтар, а оттуда в Англию, где были заключены в старую плавучую тюрьму, называемую "Крон принц", ранее датский 74-х пушечный корабль, недалеко от Чатемской верфи, в семидесяти милях от Лондона. Там было много подобных кораблей, на многих из них были заключенные. Здесь на скудном пайке теснилось между двумя палубами около семисот заключенных, которых закрывали каждую ночь. Будучи отрезаны от всякого общения с внешним миром, мы разработали план достать газету, которая часто помогала нам в тревожные унылые моменты, хотя нам часто приходилось сдерживать свой голод по ней. План был следующий: раз в неделю нам полагалась соленая рыба, которую мы продавали поставщику за наличные, а их отдавали одному из наших врагов, чтобы он пронес нам один из еженедельников Лондона. Было обычным делом выбирать кого-то, кто хорошо читает, чтобы читать вслух с возвышения. Забавно и интересно был наблюдать настоящий ажиотаж, который вызывало каждое слово американских новостей, когда несколько голосов кричали: "Прочитай это еще раз! Мы не расслышали". А затем то же самое с других сторон. Хорошие новости с родины радовали нас больше, чем наш скудный рацион. Если бы на газету понадобилось больше денег, то мы, я думаю, с готовностью отдали бы и другую часть нашего ежедневного меню, но не отказались бы от нее.
Наш ежедневный рацион хлеба состоял из буханок грубого черного хлеба, который доставляли каждое утро. С началом холодов, на борт были доставлены морские сухари, на случай, если лед или непогода не позволят доставлять хлеб ежедневно. Весной старпом приказал выдавать узникам сухари, уточнив, что одна черверть рациона должна быть вычтена, поскольку девять унций сухарей равняются двенадцати унциям свежего хлеба. Мы наотрез отказались получать сухари или черствый хлеб, если их не будет столько же, сколько выдавалось свежего хлеба. В конце дня он поинтересовался, согласны ли мы получать хлеб на его условиях. "Нет!" "Тогда я буду держать вас внизу, пока вы не согласитесь". Утром люки открыли: "Вы выйдете за хлебом?" "Нет!" В полдень снова: "Подниметесь за едой, которую вам приготовили?" "Нет!" "Поднимитесь за водой?" "Нет! Мы не будем брать ничего, пока вы не выдадите нам все, что нам полагается!" Чтобы заставить нас подчиниться, порты также были закрыты, лишив нас света и свежего воздуха. Нашего президента также вызывали на разговор (мы выбрали президента и коммитет из двенадцати человек, чтобы поддерживать хоть какое-то подобие порядка). Он сказал старпому, что заключенные не уступят.
К этому времени голод, жажда и особенно недостаток свежего воздуха привели нас в состояние лихорадочного возбуждения. Некоторые казались совсем дикими, другие переносили все как могли. Президента снова вызвали. Вскоре, люк, где он исчез, снова открылся, и два офицера, спустившись на нижнюю палубу, прошли к его столу, спрашивая, где его вещи. "Зачем они вам?" - спросили его друзья. "Старпом послал нас за ними". "Зачем?" "Он собирается отправить его на борт другой плавучей тюрьмы". "А ну положи на место! Он их не получит!" К этому времени офицеры уже начали волноваться о собственной безопасности и попытались улизнуть вверх по лестнице к люку. Несколько заключенных, распаленных отчаяньем, остановили их и, рискуя жизнью, заявили, что они не двинутся дальше, пока президент не спустится вниз. В это время открылось еще несколько люков, в одном из которых появился старпом, требуя освободить его офицеров. "Когда вы освободите нашего президента, мы освободим ваших офицеров". "Если вы их не отпустите, - сказал старпом, - я открою все люки и расстреляю вас!" "Начинайте!" - ответили снизу, - мы можем умереть от этого с тем же успехом, что и от голода. Но помните, что за одного пленника у нас будет два, пока они живы". Тогда офицеры самым жалобным образом начали умолять его не стрелять: "Потому что, если вы начнете стрелять, они убьют нас. Они стоят вокруг нас с раскрытыми ножами и говорят, что если мы двинем хоть пальцем, они прикончат нас".
Президенту было позволено подойти к порту. Он стал умолять своих соотечественников не проливать из-за него кровь, потому что он не желал больше оставаться на борту корабля и умолял ради него отпустить двух офицеров.
Двойные перегородки с каждой стороны камер с отверстиями для стрельбы по нам в случае необходимости отделяли нас от офицеров, солдат и матросов. Нас снова спросили, будем ли мы получать паек хлеба. "Нет". Прозвучало несколько угроз в адрес старпома, что он услышит о нас еще до утра. Около десяти часов вечера, когда все было тихо и только охрана и вахта были на часах, был зажжен факел из мыльного жира в жестяной кострюле. При его тусклом свете мы свалили тяжелую дубовую подпорку, которая послужила нам тараном. Затем жестяные контейнеры для воды, ведра, кастрюли, котелки, сковородки и ложки вместо барабанных палочек - все было пущено в ход, чтобы устроить побольше шума. Таран пошел в ход против той перегородки, что разделяла нас со старпомом, офицерами, солдатами, моряками и их семьями. Через несколько мгновений таран работал уже с такой силой, что спящих охватил ужас и они выбежали, крича, что заключенные вырвались и набросились на них. Не препятствуя им стрелять в нас на бегу, мы совершили натиск на переднюю перегородку, за которой жила часть команды с семьями. Применение тарана было не менее успешно и здесь, так что наши враги бодрствовали так же как и их голодающие пленники, пытавшиеся защититься от них. Вдруг наши факелы погасли, остановив нас в полной темноте в самый разгар наших столь успешных действий. Мы повалились спать, набираясь сил, до того, как наступит рассвет нового для, чтобы попытаться получить причитающееся нам количество хлеба и воды.
Долгожданный свежий воздух и утренние лучи света неожиданно хлынули на нас, поскольку старпом приказал открыть порты и люки и позвать заключенных на раздачу хлеба. Спустя несколько моментов стало понятно, что враги полностью капитулировали, подчинившись нашим требованиям и были готовы заключить мир, выдав нам полное количество хлеба.
В то время как один получал причитавшиеся ему три буханки черного хлеба, другие у бака наполняли свои жестянки водой, так что в короткое время с нами произошла большая удивительная перемена. Мы ели и пили, смеялись и кричали вне всякой меры о нашем пире и поверженном враге. Удивительно, как мы не поубивали себя перееданием.
Интендант, узнав о положении дел, послал приказ старпому немедленно выдать нам весь хлеб.