Город как бы распадается на куски, на какие-то острова, где ты еще что-то можешь узнать – целый дом, цвет фасада, орнамент отделки, силуэт балкона, поворот от него.
И вот приезжаешь раз в год в город детства, юности и всего остального, начинаешь бродить среди этих островов, топтаться запутанными маршрутами, которые что-то значили. Фотографируешь так, чтоб избежать современных подробностей в кадре, пытаешься уловить дух, поймать неясное воспоминание и… ощущения – те, те ощущения, скажем двадцатилетней давности, а не выходит. Или мелькает что-то такое, если прищуриться или принюхаться, но уж очень мимолетно.
А почему это важно? Почему так важно, чтобы кафе, где ты пил томатный сок на втором курсе было на месте и желательно с той же официанткой в белом фартуке с карманом? Кажется, такие якоря дают ощущение дома, дома шире твоих 33 квадратов в квартире. Ощущение безопасного пристанища. И если ДОМА все неизменно, тебе как будто есть куда вернуться, как будто тебя всегда ждут, помнят соседи и есть друзья. А иначе ты и не здесь, и не там. И в этом смысле, моем личном смысле, мой город не сохранил ничего. Все памятные скамейки, скверы, дворы залиты в асфальт, покрыты бетоном и уставлены пластиковыми магазинчиками. И все это немножко напоминает погребение.
Вывески поменялись и многократно. И там где «всегда» был магазин Серебро теперь Аптека. А никакого «всегда» не существует, вдруг понимаешь.
– вот тут же вот мы ломились через камыши, огромные, выше нас? помнишь? Тут было болотце, там речка-вонючка.
Теперь это парковка на берегу моря. Машины стоят тут рядами, остывают под шум прибоя.
Нигде не продают хризантемы, маленькие разноцветные, с которыми мы шли к учительнице 1 сентября. Раньше их были полны все палисадники, а теперь они исчезли, как многое из той жизни. Сентябрь без них никак не наступает. И хочется даже всплакнуть перед возращением в Москву, с которой у меня гораздо меньше общих воспоминаний.
И начинаются эти стариковские мотивы, что на этом углу когда-то был хлебный и говорят, очередь занимали с ночи, а кинотеатр «Дружба» в сороковые назывался «Темп» и тут выясняется, что и про «Дружбу» уже мало кто помнит – название сняли и делают ремонт, а что там будет неизвестно. А тут, «сбоку дома» был магазин «Антика», а там магазин «Дагестан», казавшийся вечным и вместо обоих теперь кофейни. Ипподрома больше нет, кафе "Льдинка" тем более.
По родному городу привык передвигаться не думая, произвольно выбирая маршруты, но все чаще, там где был проход – там тупик. И наоборот.
Меняются адреса, меняются целые улицы, у престарелых горожан начинаются топографические сбои - иногда как у рыб, по инерции заплывающих в высохшие реки, иногда, как у китов, привыкших осенью резвиться в определенном заливе. И если посреди него поставили нефтяную вышку, то все, кит зависает. По крайней мере, мой внутренний. И какое-то время не знает, куда ему плыть.
Но правда есть неизменное – «вверх»-это к горам, а «вниз» - это к морю. И почти в любой точке легко сориентироваться, где ты. И попадая потом в города, где нет ни моря, ни гор ты долго ощущаешь, как сбоит внутренний навигатор, привыкший все мерить от горы.
Кое-где сохранились старые лестницы – от площади к порту и пляжу. Несколько крепких каменных домов, несколько очень старых дверей в частном секторе – самые древние острова в этом городе почти полностью поменявшем облик за десять последних лет…
Однажды девочка сидела на скамейке во дворе под большой черешней посреди города. А мальчик рвал черешню и приносил ее девочке. И после нескольких вылазок, они сидели рядом на шершавой скамейке, ели черешню и плевались косточками, кто выше. А потом мгновенно, как всегда в этом городе упали сумерки и запахло акацией. И даже если над этим двором построят небоскрёб с бассейном на крыше, зальют тысячи тонн цемента над деревом – не имеет значения, для меня эта точка в пространстве навсегда останется местом, где мы сидели под черешней. У меня нет для себя других воспоминаний.
