Ее зовут Алиса! Это немного неожиданно для женщины пятидесяти с лишним лет. Разве в те времена называли девочек так? Наверное, это причудливое имя должно было определить его обладательнице причудливую судьбу, но вместо этого оно занесло ее в наш магазин, где в одном углу пахнет пропавшей селедкой, а в другом – халвой. Но это когда принюхаешься. Вообще же, зайдя со свежего воздуха, не сразу поймешь, что это за гадкий смрад.
На входе стоит открытый ящик свежеразмороженых бычков, а рядом навалены грудой дешевые свиные ребрышки. «Берите, девочки, пока свежие», - участливо предлагает Алиса мне и еще одной даме под шестьдесят. Мир вечных девочек. Дама в берете с сомнением копошится в ребрышках, перещупывая каждую косточку, а я, не глядя, прошу завернуть килограмм – моей собаке сойдет.
Каждый, кто посмотрит на Алису, непременно отметит, что это женщина со следами былой красоты. Да, красоты. Бело-голубые глаза-льдинки, крупные, как блюдца. Лицо правильной формы с гармоничными чертами – даже сильно оплывший овал не мешает мне видеть это. Ее немного портит вытянутый уточкой, хитрый нос. Он не мелкий, и, наверное, если бы его не уравновешивали пухлые щеки, казался бы большим. В ее лице - осознание собственной привлекательности; так смотрят женщины, привыкшие ощущать себя желанными и получать от окружающих этому подтверждение.
Тело Алисы похоже на мешок картошки, опустошенный наполовину: в нижней его части еще что-то перекатывается, создавая подозрительный объем, но верх и середина уже провисли пустотами. Раньше и там была наполненность, но Алиса худела – пыталась худеть, превращаясь из сочной украинки в худую корову, которая не газель. Зачем? Эх, Алиса..
Когда зайдешь к ней в магазин, она взглянет на тебя глазами оценщика, который все познал, взвесил, измерил и наклеил соответствующий ярлычок. Я чувствую, что числюсь в этом реестре чем-то ненужным. Я не второсортный товар, который имеет сниженную цену, а кем-то забытая, бесполезная в жизни вещь. В лице Алисы я читаю.. нет, не презрение, а жалость – настоящую человеческую жалость к такому бессмысленному существу, как я.
Наверное поэтому она продает мне червивые конфеты и эклеры с мухами, пропавший йогурт и плесневелую колбасу. А однажды я получила от нее шоколадку, которую по меньшей мере лет пять гноили в сыром помещении, время от времени высушивая под жаркими лучами солнца. Даже не берусь описать, что было внутри, когда я развернула, – бессильно опускаю руки, а впрочем, и не хочу портить вам аппетит.
Я не сержусь на Алису, - сама не знаю, почему. Я вижу, что меня обсчитывают и обвешивают, но никогда не смотрю на весы и не считаю сдачу. Мне лень вникать во всё это. Наверное, я воспринимаю Алису как явление природы, которым можно быть довольным или недовольным, но на которое глупо обижаться.
У Алисы есть помощник, белобрысый парень. Славик приходит в семь утра к открытию магазина и стоит на крыльце, зевая и почесывая живот. По поручению Алисы он таскает на помойку какие-то картонки, вскапывает клумбу, помогает разгружать товар. Летом, справившись с работой, Славик присаживается под кондиционером, но не внутри помещения, а снаружи.
Под трубку, из которой капает вода, предусмотрительно подставлена чаша, сделанная из пятилитровой пластиковой баклажки. Чашу подставляют для того, чтобы вода не растекалась по асфальту, но Славик, наверное, не знает этого. Он садится на корточки, широко раздвинув колени, и с наслаждением оттуда пьет. За работу Алиса расплачивается с ним гнилой селедкой.