С раннего детства мне часто снились яркие, подробные и детализированные сны. В этих снах я осознавал, что сплю, и сон менялся в соответствии с моими желаниями. У меня получалось управлять этими снами, и они дарили мне незабываемые впечатления. А когда наутро я рассказывал о них родителям, они качали головами и со смехом говорили, что у меня чересчур богатое воображение.
По мере взросления осознанные сны пошли на убыль. В старших классах я перестал запоминать их после пробуждения; мне даже казалось, что мне вовсе ничего не снится. Но сны, конечно же, снились. Те, что я запомнил, были тусклыми, невнятными, навеянными дневными впечатлениями, вовсе бессмысленными или представляли собой продукт буйной эротической фантазии, помноженной на юношеские комплексы.
Впрочем, время от времени, очень редко, яркие осознанные сны возвращались, причём совершенно независимо от дневных переживаний. Утром, едва проснувшись и толком не разлепив глаза, я садился записывать эти сны и пытался зарисовать особо колоритные моменты.
В студенческие времена в институте иностранных языков я это дело совсем забросил, тем более что осознанные сны мне практически перестали сниться. Хватало других занятий. Во-первых, оказалось, что мне, в целом порядочному раздолбаю и лентяю, нравится изучать иностранные языки. Я делал большие успехи в изучении английского и немецкого языков, планировал заняться японским и китайским, и преподаватели начали меня выделять. На четвёртом курсе я занял второе место в областной олимпиаде по английскому языку и в рамках Олимпийского гранта смотался на недельку в Лондон. Эта поездка меня ещё больше замотивировала. Во-вторых, я влюбился в одногруппницу Ольгу — девушку, которая тащилась от всего сверхъестественного, паранормального и загробного. Она вела канал на Ютюбе на эту тему; подписчиков и просмотров у неё было немного, но её азарт от этого меньше не становился. С ней не было скучно. В-третьих, еще не получив диплом, я благодаря случайности нашёл работу переводчика сразу в двух местах. В маленькой фирме, которая ввозила из Японии БАДы, и ей нужно было, чтобы кто-нибудь, не очень требовательный к величине гонорара, переводил инструкции. И в недавно открывшемся крохотном издательстве, специализирующемся на выпуске современной зарубежной литературы.
Работа эта была удалённой, я справлялся, в принципе, неплохо, денег хватало, чтобы питаться за свой счёт, и родители оценили мои усилия: выделили мне целую квартиру-полуторку, оставшуюся после дедушки. Конечно, эта квартира не отличалась особыми размерами, да и располагалась на втором этаже трёхэтажной хрущёвки. Зато это был почти центр города, притом очень тихий район, а дом его жители содержали в идеальном состоянии. И вообще, это было начало моей самостоятельной жизни.
Казалось бы, живи и радуйся. Жильё есть, работа есть — осталось только получить диплом и жениться. Но тут со мной произошла беда, и всё пошло наперекосяк.
Наверное, несмотря на все успехи на лоне лингвистики, мои мозги особой развитостью не отличались. Иначе трудно объяснить то, что я провернул. Чтобы впечатлить Олю, я залез в давно заброшенные каменоломни в пятнадцати километрах от города, о которых ходили слухи, что в них до сих пор бродят призраки погибших рабочих. Я собирался снять обалденный видеорепортаж прямо из каменоломен и отдать его Оле, чтобы она разместила его на своем канале. Видеоролик соберёт огромное количество лайков и подписчиков, и благодарная Оля окажется в полном моем распоряжении. В призраков рабочих я, ясное дело, абсолютно не верил.
Так как я готовил сюрприз, о своих планах я ни с кем не поделился. До каменоломен доехал на старом велосипеде, спрятал его в густом подлеске возле входа и без особых затруднений забрался в подземелье. Вход в каменоломни был закрыт массивной деревянной дверью, обитой металлическими листами. Но диггеры, подростки и бродяги всех мастей давным-давно сломали часть двери, отогнули металл, так что забраться внутрь ползком было легко, если только ты не жирдяй. А я не отличался массивным телосложением, хотя и был жилистым.
Прежде чем залезать внутрь, я огляделся. Лишних свидетелей моего поступка быть не должно. Никого и не было видно. За небольшим редким лесочком по трассе проносились крупногабаритные машины, чуть левее в зарослях камыша журчал ручей, а прямо передо мной, над входом в каменоломни, ввысь и вдаль уходил пологий склон горы, сплошь заросший елями. В камышах кто-то шуршал, возился, иногда гавкал и скулил. Я знал, что здесь много бродячих собак, которые подкармливаются возле кафе для дальнобойщиков неподалеку.
Очутившись внутри, я включил фонарь и камеру на мобильном телефоне и принялся снимать видеорепортаж, который должен был открыть мне путь к сердцу Ольги. Воздух в каменоломнях был холодным, душным и влажным, потолки низко нависали над головой, иногда приходилось наклоняться, чтобы не удариться теменем о подпорку. Под ногами хрустели щебёнка и мелкие куски породы. Кое-где остались куски от рельсов для вагонеток — те, что ещё не упёрли трудолюбивые жители окрестностей.
В бытность свою школьником, я не раз с друзьями залезал сюда. Но забирались мы не очень далеко: духа не хватало. К тому же через несколько десятков метров штрек сильно сужался, его частично перегораживал давний обвал, под ногами хлюпала вода, стекавшая с пористых стен. Боковые ответвления по большей части заканчивались тупиками. В любое время года здесь царил жуткий холод. Те отчаянные головы, которые преодолевали завал, рассказывали, что дальше туннель раздваивается. Один рукав ведёт к полуобрушенной шахте, в которую так и никто не осмелился спуститься, другой — к узкому лазу в почти отвесной, но невысокой скале над речкой в паре сотнях метров от главного входа.
Я осторожно двинулся вперёд. Луч фонаря разрезал плотную, почти осязаемую тьму. Стены сочились влагой, неприятно пахло сыростью, заброшенностью, землёй и мокрым известняком. Вжимая голову в плечи, я комментировал свои действия на камеру:
— Итак, дорогие зрители, я прошёл примерно уже около сотни шагов… Сказать, что здесь стрёмно, значит ничего не сказать. Душно, сыро, холодно и воняет! Если оглянуться, то входа уже не видно… Вот, посмотрите... Конечно, обвала можно не бояться, риск совсем мизерный. Почти за целый век здесь не было ни одного существенного обвала. Разве что кое-где частично засыпало проход. К одному из таких завалов мы и движемся… Но, знаете, постоянно такое чувство, как будто за тобой наблюдают...
Понятное дело, что никакого чувства, как будто за мной наблюдают, я не испытывал. Старался играть на публику, нагнетать саспенс; зрители паранормальных каналов на Ютубе такое любят.Однако, когда я преодолел завал и отступать в случае чего стало намного сложнее, мне на самом деле стало очень не по себе. Тем не менее, нужно было доделать начатое.
Я благополучно добрался до шахты и снял на видео её зияющее жерло. Брошенный камень летел недолго и плюхнулся в воду. Куда бы не вела эта шахта, она была затоплена. Лезть туда бесполезно, если только ты не дайвер и спелеолог в одном флаконе. Я вернулся к развилке и пошёл по другому тоннелю. Пока шёл, а под ногами хрустели камни и чавкала грязь, мне несколько раз чудилось, будто за мной кто-то крадется. Сдерживая дрожь, я быстро оглядывался и освещал проход позади себя лучом фонаря. Там, естественно, никого не было, но черный мрак, свернувшийся в конце тоннеля, словно бы таращился на меня с неодобрением и угрозой.
Я думал, что если передам на камеру хотя бы один процент того, что испытываю, то успех видеоролика будет таким же бесспорным, как завтрашний восход солнца. Но одновременно понимал, что бродить по подземному тоннелю одному — это совсем не то же самое, что сидеть в комфортабельном кресле у себя дома перед экраном компьютера и просматривать отснятый материал.
Тоннель никак не кончался. Я собирался повернуть назад, когда впереди повеяло свежим воздухом. Выяснилось, что я дошёл до того самого узкого лаза. Вскоре прямо по курсу замелькал солнечный свет, проникавший в расселину, и послышалось журчание воды. Вероятно, именно в этот момент я потерял бдительность. Сломя голову бросился вперёд и плечом врезался в подпорку, сложенную из известняковых блоков, — такие штуки время от времени встречались по дороге. Подпорка рухнула, от удара фонарь вылетел из руки. Что-то глухо зашумело, зарокотало, внезапно с силой ударило меня по голове и спине, и я отключился.
Очнулся от боли во всем теле. Меня завалило камнями и песком. Видимо, обрушилась часть свода; не так уж много, чтобы раздавить меня в лепешку, но не так уж и мало, чтобы я мог выбраться без посторонней помощи. Я лежал на животе, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, а прямо перед носом в лучах солнечного света искрился блестящий камушек размером с гусиное яйцо.
"Вот и допрыгался!" — мелькнуло в голове.
Я пытался дёргаться, но ничего не получалось. Грунт сдавил меня так плотно и сильно, что я едва дышал. Наружу торчала только голова. Когда я в полной мере осознал, в какой ситуации очутился, меня охватил такой лютый ужас, какой я не испытывал никогда в жизни. Я заорал, но вместо крика из глотки вырвалось какое-то невнятное хрипение.
Я изо всех сил напрягал все мускулы, пытаясь хоть немного сдвинуть камни. Всё было бесполезно, меня словно спеленали в каменный саван и зацементировали. Я мог только слегка шевелить головой. Дыхание стало поверхностным, грудь сдавливало со всех сторон: ни набрать воздуха, ни крикнуть.
В последующие несколько минут — или часов — я делал титанические усилия, чтобы освободиться. Пот катил с меня градом. Потом силы меня покинули. Тело начало неметь. Я понимал, что это моя смерть — кошмарная смерть за непонятно какие грехи. Если эта каменная масса внезапно сдвинется с места и раздавит меня, считайте, мне повезло.
Свет из щели медленно тускнел. Река продолжала как ни в чём ни бывало журчать, пели птицы и иногда лаяли бродячие дворняжки. Шумели фуры. Люди были совсем близко, но мне от них не было никакой пользы. В голове теснились беспорядочные мысли. Я то засыпал, то просыпался. Во сне мне казалось, что я ухитрился освободить руку и достать мобильный телефон. Но затем просыпался и с отчаянием осознавал, что ничего не изменилось.
Когда наступил вечер, я перестал чувствовать тело. Оно полностью онемело. Я будто бы стал одной головой, парящей в пространстве в нескольких сантиметрах от каменного пола. С заходом солнца камень, лежащий передо мной, перестал блестеть, но я знал, что он там же, на старом месте. Теперь, когда вокруг меня сгустилась тьма, я перестал быть даже головой. От меня осталось одно лишь смутное сознание, которое слабо улавливало биение сердца под грудами камней.
Меня начали мучить жажда и галлюцинации. Я не сразу сообразил, что это мне мерещится. До меня доносились шаги, разговоры, ехидное хихиканье. Кто-то вне поля моего зрения обсуждал моё положение, но не собирался помогать. Я звал на помощь, но не мог издать ни звука. Я проклинал их пересохшим ртом, хрипло ругал на чем свет стоит. В ответ невидимая компания удивленно замолкала, затем разражалась злорадным смехом и продолжала болтать как ни в чём ни бывало. Слов я не различал, но подозревал, что они говорят обо мне.
Спустя какое-то время — понятия не имею, какое именно, — весёлая компания исчезла. Зато появились другие.
Эти другие были гораздо хуже, чем те, первые. Они шелестели совсем рядом и, как мне представлялось, с интересом разглядывали меня. Они или молчали, или переговаривались тихими голосами на непонятном шуршащем языке, который я при всем старании не мог отнести ни к одной языковой группе. Несколько раз я явственно ощутил их мягкие прикосновения на лице, словно сухие, тонкие и прохладные щупальца касались моего лба, носа и щёк. Я догадывался, что это не люди, что они совсем на нас не похожи и мыслят они совсем иначе. Может быть, добро для них зло, а зло добро. Может быть, наблюдать за моими мучениями и смертью — для них великое наслаждение. От шелеста их голосов, от их мягких вкрадчивых прикосновений становилось дурно.
Я проваливался в сон, полубезумный и бредовый. Снилась Ольга, которая восхищенно что-то говорила о моём видеоролике,снятом в каменоломнях. Появлялись и исчезали знакомые и незнакомые люди, я находился то в одном, то в другом месте. Но даже в этих снах меня точила мысль, что что-то не так…
Я ненадолго очнулся перед рассветом. В щель сеялся слабый утренний свет. Камень перед моими глазами снова искрился. Мозг заработал на редкость хорошо, я всё вспомнил, но не ужаснулся — не было сил. Мной овладело болезненное равнодушие. Я слушал шум снаружи, смотрел на искрящийся камень и беззвучно что-то напевал себе под нос. Язык распух в пересохшем рту. Мысли в голове еле ворочались, вялые, неживые, бессвязные.
Незаметно я снова провалился в сон. На сей раз сон яркий, подробный, реалистичный. Снилось, что я легко, без малейших затруднений вылезаю из-под камней, как бесплотное привидение. Подхожу-подплываю к щели, просачиваюсь сквозь неё. Слышу все звуки, улавливаю все запахи — ароматы цветов, холодный запах хвои, свежий запах воды и вонь автомобильных выхлопов. Кожей чувствую тепло солнечных лучей. Я вижу каждую травинку, каждый листик на дереве. Пожалуй, моё зрение, слух и обоняние лучше, чем когда бы то ни было. Я даже воспринимаю то, чего обычно в жизни никогда не воспринимал.
Солнце светит не белым светом, как обычно, а радужным. Его лучи, косо пронизывающие массивные кучевые облака, отливают всеми цветами радуги. Редкий лесочек имеет сотни оттенков зеленого, бурого и жёлтого. Клиновидная полянка между берегом реки и лесочком и вовсе расцвечена ультрамарином. Быстро текущая вода внизу, под расселиной, разбрасывает искры неописуемого цвета. Я с любопытством обнаруживаю, что вижу цвета невидимого спектра. Небо, помимо лазури, отсвечивает ровным инфракрасным цветом с вкраплениями далеких космических радиовспышек. Насыщенный ультрафиолет жадно поглощается травой.
Я слышу звон пчелиных крыльев на пасеке километрах в пятнадцати отсюда. Слышу далёкий нарастающий вой поднимающегося солнца, шёпот облаков, бормотание земных недр, мечущееся эхо межзвездных пространств. Я чувствую барабанную дробь атомов и молекул воздуха о свою кожу. Я знаю, на сколько градусов по Цельсию сейчас нагрет этот воздух, вплоть до тысячных долей.
А еще я вижу звуки и слышу цвет. Я чувствую их всем телом. У меня тысячи органов чувств — и нет ни одного.
Меня наполняет блаженство; я возношусь в небо, купаясь в тёплых солнечных лучах. К счастью, это состояние длится недолго. Я вовремя вспоминаю, что моё настоящее тело — настоящее ли? — погребено под камнями. Мне нужна помощь…
Я "озираюсь" вокруг, не используя зрение, и зову на помощь на всех частотах. Замолкаю и жду ответ. Ответа нет, лишь воет восходящее солнце и переговариваются облака. Затем ответ приходит. Его нельзя передать в словах или эмоциях. Это даже не обещание помочь. Это просто извещение, что меня услышали. Я не представляю, кто или что меня услышало, но радуюсь и этому. Кажется, оно идет сюда.
С облегчением я спускаюсь вниз, сливаюсь со своим физическим телом и погружаюсь в дремоту. Теперь надо лишь ждать.
В общей сложности я провалялся под завалом около двух с половиной суток. Без воды, еды и движения. Я то бредил, то терял сознание. Видения следовали за видениями, ощущение времени полностью извратилось. Я ясно воспринимал его как пространственное измерение, по которому можно передвигаться в разные стороны, причём не только в будущее или прошлое, но и в сторону, в хронокарманы и альтернативные вселенные. Это невозможно объяснить, это можно только пережить.
Я полностью пришел в себя в больнице, после целой недели искусственной комы, в течение которой врачи пытались не дать мне сдохнуть. У меня частично отшибло память, и стоило больших трудов восстановить все фрагменты произошедшего. Кроме вывихнутых мозгов пострадало тело. В списке значились: последствия краш-синдрома, почечная недостаточность, страшенные отеки, три сломанных ребра, трещина в правой малоберцовой кости, множественные гематомы и ушибы. В целом, физически я отделался легко. По крайней мере, ничего не пришлось ампутировать. Что касается головы, то тут дела обстояли похуже…
Много позже я узнал, кому обязан своим спасением. Дядя Роман, пенсионер и большой любитель рыбалки, по счастливой случайности в тот день обосновался в нескольких шагах от расселины. Он услышал слабые стоны и, вброд перебравшись на другой берег, обнаружил расселину и меня. С помощью саперной лопатки, которую он всегда возил в багажнике своих старых "Жигулей", он расширил проход, а потом откопал меня. Работенка была непростая. Нам обоим повезло: у него получилось спасти меня, а мне — выжить.
Эту версию он рассказывал везде: и в полиции, и врачам, и моим родителям. Мои родители его щедро отблагодарили, журналисты написали о нём в газете; моё имя, к счастью, не упоминалось. Он навестил меня трижды. Один раз в больнице и два раза дома, когда я уже выписался и катался по квартире на инвалидной коляске.
Во время третьего своего посещения, застав меня дома одного, без родителей, он сказал, пряча глаза и хмурясь:
— Ты меня извини, Денис, что наврал… Не мог иначе, слишком необычно, не поверили бы...
— Вы о чём, дядя Рома?
— Хочу, чтобы ты знал. Поверишь — не поверишь, дело твоё. Я ведь никаких стонов не слышал. И вообще в том месте не рыбачил. Я домой ехал, вдруг вижу: через дорогу целая свора собак перебегает. Бродячие псы, дворняжки... И много их было, штук тридцать, не меньше. Я притормозил, а сам думаю: бегут собачки по своим каким-то собачьим делам. А потом пригляделся: а среди них лисы есть, самые настоящие! И барсуки! И ещё какая-то мелочь бежит, вроде белок или сусликов, не поймёшь. И все дружненько этак бегут через дорогу в одну сторону.
— Лисы? — удивился я. — Белки?
— Я и сам охренел, ей богу! Притормозил на обочине, из машины вылез и тихонечко за этой компанией иду. Думаю: что это за собрание у них там? Они все кучей бегут к реке, переплывают через неё и лезут в ту дыру, что в каменоломни ведёт. Клянусь, они в тоннель забирались и тебя откапывали! Лапами рыли, все как один, представь? Я когда из любопытства в тоннель забрался, они тебя уже наполовину освободили. Мне и делать почти ничего не оставалось. Ты был без сознания, бормотал что-то. А эта хвостатая шушера умчалась по проходу вглубь каменоломен.
Дядя Рома продолжал уверять меня, что не обманывает, что сам в шоке и понимает всю фантастичность ситуации. Он говорил, что я должен знать правду. Что это чудо, и он бы с радостью рассказал об этом всем встречным-поперечным, если бы не боялся попасть в дурдом.
Я ему не поверил. Решил, что старик немного выжил из ума. Или был подшофе в тот день. Но он спас меня от страшной смерти, и его фантазии простительны.
Я никому не рассказал о нашем разговоре, но часто думал о нём. Я бы не стал забивать себе извилины этой историей, если бы не помнил запах псины в той пещере, скулёж и шум роющих лап. Правда, мне столько всего мерещилось, что я совсем запутался и иногда всерьёз считал, что у меня не все дома.
А поводов так считать у меня было предостаточно. Мне снова стали сниться яркие осознанные сны. Каждую ночь. Чуть ли не месяц кряду мне снилось одно и тоже место: обширная круглая равнина, похожая на чашу. Её края поднимались вверх и превращались в скалы со снежными вершинами. В центре блестело круглое прозрачное озеро, в его центре темнел островок, на котором росло необычайно красивое раскидистое дерево. Между далекой горной грядой и озером тут и там росли небольшие группки деревьев. В тёмно-синем небе громоздились пышные кучевые облака. Они никогда не закрывали огромный и не ослепляющий диск солнца и всегда полную серебряную Луну, которая висела в небе одновременно с солнцем.
В этом чашеобразном мире были свои обитатели. В сияющем пространстве проплывали странные бесформенные существа, похожие на полупрозрачные разноцветные полотнища, которые медленно сворачивались в комья и так же медленно разворачивались. Над водой озера скользили розовые облачка, из которых внезапно высовывались человеческие руки и ноги. В предгорьях бегали целые стада фиолетовых существ наподобие страусов, только ноги у них были словно гофрированные шланги, и вместо шеи и головы торчал ещё один шланг, потолще. На его конце блестел единственный глаз.
Довольно редко я видел в этом мире обычных животных, вроде слонов и мохнатых бизонов, но они скорее напоминали призрачные миражи, что колыхались над землёй, как случайные отражения другого, далекого мира.
Иногда мне снились сны, в которых я бродил в своём собственном городе. В этом городе всегда были сумерки — вечерние или утренние, не поймёшь. По его улицам медленно брели люди, они не замечали меня и вообще не обращали ни на что внимания. В их внешности что-то было не так, что-то меня пугало, и я старался не заглядывать им в лица.
Все сны были осознанными, но я не мог произвольно менять их, как это обычно бывает. Я мог лишь свободно передвигаться в пределах сна или прерывать его, если мне становилось совсем не по себе. В литературе такие сны называются Онейрон, и я про себя так стал называть миры, в которые заносило моё сознание по ночам.
Спустя полгода я почти совсем реабилитировался. Первое время пошаливали почки, и на теле остались шрамы, где хирурги срезали омертвевшую после длительного сдавления ткань – в основном, на ногах. Но молодой организм взял своё. Уже то, что я мог самостоятельно ходить, сидеть, кушать и посещать туалет, радовало меня донельзя. С Ольгой, кстати, отношения не сложились. Сейчас она казалась мне взбалмошной, глупой и недалекой девкой. И что только я находил в ней раньше? Я налегал на учёбу, не отвлекаясь на баб, и это дало свои результаты. После окончания учебы я почти сразу нашёл работу в двух интернет-изданиях, где нужно было часто и качественно переводить статьи с английского и немецкого. В этом плане мне везло.
Мой уровень английского позволял заниматься синхронным переводом, который оплачивался гораздо выше, чем перевод текстов. Но я почему-то избегал такой работы, предпочитая удаленку. Жил в той же крохотной однушке в хрущёвке и вёл ночной образ жизни, потому что с некоторых пор спать ночью мне стало некомфортно.
Дело в том, что наряду со сновидениями о Чашеобразном мире, которые сами по себе были светлыми и ясными, но содержали в себе какую-то неясную тревогу, меня начали беспокоить сны иного характера. В них я покидал свое физическое тело, как тогда, в каменоломнях, и в виде астральной проекции — не знаю, как по-другому это обозвать, — летал якобы в реальном мире. До поры, до времени я считал, что всё это сон, и ничто другое. Пока однажды во сне не увидел, что в квартале от моего дома коммунальщики перерыли всю улицу, а до этого я во сне увидел начало этих работ.
Совпадение, подумал я. Но совпадения продолжились. В снах я видел вещи, которые имели место в реальном мире, но о которых я не знал заранее. Я долго решался и наконец решился снова съездить к каменоломням. В тех ярких психоделических видениях я рассмотрел клиновидную лужайку между речкой и лесом. В мои школьные дни там росли деревья и кусты; позже их, очевидно, вырубили. Эту лужайку наяву я никогда не видел.
Когда приехал к каменоломням, увидел. Она выглядела именно так, как в моих видениях, только цвета были естественными, из видимого диапазона.
Возможно, кто-нибудь другой на моем месте обрадовался бы таким экстрасенсорным способностям, но только не я. Во мне они вызывали дрожь. Не нужны мне были никакие экстрасенсорные способности и вещие сны. Я не знал, чего от них ждать в будущем. Когда я убедился, что действительно вижу вещие сны, обрадовало только одно соображение: я не сошёл с ума. Точнее, всё-таки сошёл, но не так, как обычные шизофреники.
Вообще, Онейрон начал меня пугать. Каким-то образом он был связан с миром умерших и ещё какими-то абсолютно нечеловеческими мирами. И я там был незваным гостем.
Волей-неволей я стал разбираться во всех этих мирах. Наблюдал, делал выводы. Читал литературу, перелопатил Интернет. Онейрон, например, подразделялся на Спутанный, Хаотичный и Упорядоченный. Спутанным я назвал тот мир осознанных снов, где реальность "перепуталась" с "астральным планом". В нём я гулял по настоящему миру, параллельно встречая то, чего в настоящем мире быть не должно. То есть в Спутанном Онейроне сон смешивался с явью. Хаотичный Онейрон больше всего напоминал обычный сон, в котором нет порядка и даже смысла, но он всегда оставался осознанным. Упорядоченный был относительно постоянным во времени и пространстве.
В половине случаев, прежде чем попасть в Онейрон, неважно какой, я проходил через состояние, в литературе известное как гипнагогия. Это промежуточное состояние между сном и явью. Всем известный сонный паралич — когда тебе кажется, как что-то злое давит тебя во сне, — является одним из разновидностей гипнагогии. Лично меня никто не давил, зато являлись люди-тени. Я их никогда не мог нормально рассмотреть. В состоянии гипнагогии я терял способность двигаться, лежал как тогда, в каменоломнях. А они подкрадывались сзади, скользили вне поля зрения, переговаривались тихими голосами на шелестящем языке. Я мычал, дёргался и просыпался. Или наоборот, проваливался в бездонные глубины Онейрона. Откуда-то я знал, что когда-нибудь не успею от них сбежать, и они доберутся до меня. И сделают что-то неописуемо ужасное и отвратительное.
Кроме людей-теней в Онейроне существовали другие сущности, которые попадались мне регулярно. Я дал им всем свои названия. Во-первых, это были Пустышки. На первый взгляд они не отличались от обычных людей, но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что они пустые. В буквальном смысле. Их тела колыхались, словно сдутая резиновая кукла под водой. В дырах глаз и разинутых ртов была видна пустота и изнанка кожи. Они бессмысленно бродили по сумеречным улицам, иногда подолгу зависая на месте. Опасности они не представляли, но внушали необъяснимое отвращение. Точно с живых людей по-настоящему содрали кожу, и эта кожа теперь живёт своей жизнью.
Во-вторых, довольно редко попадались Крикуны — призрачные человеческие головы, быстро проносящиеся на высоте второго этажа и исчезающие раньше, чем их можно было как следует разглядеть. Они беззвучно кричали; судя по всему, они испытывали страшную боль. Я думал, что это фрагменты ментальных слепков, оторвавшиеся от целого по каким-то причинам.
В-третьих, Бродяги — эти потерянные люди отличались от тех горожан, что гуляли по улицам мира снов в качестве его обычных обитателей. Одно время я подозревал, что это проекции таких же, как я, сновидцев-онейронавтов, которые заблудились. Хотел им помочь, но, кажется, они меня не замечали, несмотря на все мои усилия. Они находились сразу на двух уровнях Онейрона и были не в состоянии адекватно их воспринимать. Они были словно те бедняги, которых полицейские садят в камеру с зеркальной стеной: ты их видишь и слышишь, а они тебя нет.
В-четвертых, всего три раза за целый год мне попались омерзительные существа, которых я назвал Паразитами. Впервые я их встретил, когда прогуливался по Упорядоченному Онейрону среди не замечающих меня прохожих. Мне тогда показалось, что Онейрон именно Упорядоченный, потому что он не менялся, был стабильным. От затылка одного из прохожих неожиданно отделилась призрачная вторая голова. Она мало напоминала человеческую. Была грушевидной, фиолетового цвета, сидела на тонкой длинной шее вроде шланга, жёлтые пятна глаз впились в меня, раскрытый присоскообразный рот наполняли мелкие зубки, растущие не только сверху и снизу, но и по бокам. Шея вырастала из того места прохожего, где спина соединяется с собственной шеей. Я увидел злобную ухмылку этой второй головы. Будто змея, она качнулась в сторону, и прохожий послушно повлёкся туда же.
Проснувшись, я долго думал об увиденном. Похоже, фиолетовая голова управляла человеком — если только это был настоящий человек, из реального мира, из Яви.
Кстати, о Яви. После всех этих бесконечных снов, выглядящих более реальными, чем сама реальность, я начал сомневаться, что живу в действительно настоящем мире. Среди той груды литературы о снах, сознании, подсознании и прочих подобных вещах, которую я постоянно читал, попадались работы физиков-теоретиков, пытающихся объединить квантовую механику с теорией сознания. Среди них были сэр Роджер Пенроуз, ученик Эйнштейна Дэвид Бом, знаменитый нейрофизиолог Карл Прибрам и многие другие. Масла в огонь подлил Карл Густав Юнг, считавший, что на глубоких уровнях индивидуальное и коллективное бессознательное связано с основами основ мироздания. Все эти ученые мужи в какой-то степени сходились в мысли, что окружающий нас реальный мир вовсе не так уж и реален, каким нам представляется. Во всяком случае, объективная вселенная и концепция окружающего мира, генерируемая нашим головным мозгом, очень мало похожи друг на друга. По сути, мы живем в самой настоящей матрице, только создают её не машины, а извращенная точка зрения воспринимающего сознания. И вообще, с позиций квантовых физиков, мир не существует в упорядоченном виде, пока в нём нет наблюдателя.
От всех этих размышлений вполне может съехать крыша. Если человек не ученый, фанатично преданный своему делу, то он быстро устает постоянно концентрировать внимание на таких вещах. Я не был ученым ни разу, но постоянные сны не давали мне расслабиться.
Я продолжал читать, исследовать свои сны и всё время чувствовал, как во мне нарастает страх. Не покидало стойкое ощущение, что я лезу туда, куда не следует. Что рано или поздно я об этом пожалею, но вот исправить ничего уже будет нельзя.
Например, я убедился — по крайней мере, для самого себя, — что Паразиты живут на настоящих людях. Я увидел их из мира снов, из Спутанного Онейрона, который поначалу принял за Упорядоченный. Те прохожие были настоящими людьми, и они никак не воспринимали Паразитов. Но это не мешало тем управлять своими жертвами. Я так и не выяснил, насколько далеко распространяются возможности Паразитов, чего они хотят и к чему ведут человечество. Узнал лишь, что по меньшей мере один из пятидесяти носит в себе вторую голову, которая диктует свои условия.
Мне хотелось оторвать эту жуткую фиолетовую голову от ничего не подозревающего человека, но я не решился. Уж слишком злобным был нечеловеческий взгляд твари и слишком острыми зубы. К тому же я не хотел привлекать к себе лишнего внимания со стороны постоянных обитателей Онейрона. Подозревал, что когда они по-настоящему узнают, что я их вижу, мне не поздоровится.
Кроме Паразитов, в Онейроне жили полтергейсты — спутанные комки переплетеных тонких стеблей, прорастающих в стены и пол домов. Эти астральные сущности высасывали энергию из целых семей, живущих в этих домах, а ту энергию, которую не могли поглотить, выбрасывали назад, и эти выбросы проявлялись как левитирующие предметы и изменение температуры воздуха.
Встречались ещё Объекты — правильной геометрической формы сущности, внезапно появляющиеся передо мной и так же внезапно исчезающие. Подчас они что-то говорили, но их слова, вполне понятные по отдельности, складывались в абсолютно бессмысленные фразы.
Все эти существа хоть и тревожили меня, но по-настоящему не пугали. Страх вызывали другие. К примеру, Стервятники. Они напоминали трёхметровых полупрозрачных существ, словно слепленных из дыма, с огромными раздутыми головами и множеством щупалец. Как я выяснил, они появлялись там, где должен был умереть человек или уже умер. Как-то раз я видел сон, в котором Стервятники собрались огромной толпой на перекрёстке в пяти кварталах от моего дома. На следующий день там произошла авария, в которой погибла масса народа. После того случая Стервятники вызывали во мне такой ужас, что я либо убегал от них со всех ног, либо просыпался в поту с бешено стучащим сердцем.
Но еще ужаснее Стервятников были Безликие. Я их ни разу толком не видел, лишь ощущал их тяжёлое присутствие. Они прятались в темноте, за пределами моего поля зрения, и я втихомолку радовался этому. Мне отчего-то казалось, что стоит их увидеть, и сердце не выдержит. Безликие появлялись с наступлением Долгой Ночи — временем, когда Онейрон погружался во тьму. Это случалось примерно раз в лунный месяц. Я не нашел чёткого соответствия лунному календарю, но частота наступления Долгой Ночи указывала на некий цикл. В такие дни я мучился кошмарами, мир снов искажался, в нём исчезали малейшие законы и правила, на меня наваливались циклопические массы и накатывался жуткий страх. Каким-то неведомым чутьем я понимал, что прихода Безликих страшатся даже Стервятники и прочие астральные проекции.
В какой-то момент я пришел к выводу, что с меня хватит. С такими снами, которые усилились после случая в каменоломнях, мне прямая дорога в сумасшедший дом. И потому я взялся за решение проблемы.
Для начала я употреблял снотворные. От них было мало толку, я ведь не страдал от бессонницы. От снотворных я быстро засыпал, но сны снились те же самые. Недолго налегал на спиртное, однако быстро сообразил, что мои ослабленные почки вырубятся раньше, чем я решу проблему. Взялся за медитацию — и оказался крайне неспособным медитатором. Практиковал аутотренинг по методу доктора Шульца, который, кстати, стырил идею из индийской йоги. Через знакомых нашел центр нетрадиционной медицины, где для релаксации использовали камеру сенсорной депривации. Потратив нешуточные бабки, я лёг в солоноватую воду этой камеры, и меня закрыли крышкой, похожей на крышку гроба. Камера сенсорной депривации усилила мои видения. Теперь я видел астральные сущности в бодрствующем состоянии. К счастью, эта способность пропала, как только я вылез из ванны.
Я понял, что мои экстрасенсорные способности усиливаются, когда тело полностью расслаблено, а органы чувств не отвлекают от концентрации на тонком мире. Под завалом в каменоломнях моё тело онемело, и я как бы оказался в камере сенсорной депривации. Плюс сильнейший стресс — в моих мозгах что-то щёлкнуло, и в итоге нате, получайте! Вы воспринимаете то, что воспринимать по идее не должны.
Мне хотелось избавиться от этого непрошеного дара. Дар очень редкий, многие мечтают о таком. Но я сравнивал его с дорогущим внедорожником, который по каким-то причинам подарили обычному бедному сантехнику. И продать или отдать его нельзя. Джип жрёт огромное количество горючего, и вреда от него для сантехника больше, чем пользы. В то же время джип объективно от этого не становится менее щедрым подарком.
Пока я силился превратиться обратно в нормального человека, в городе начали происходить странные события, которые, как я подозревал, имели отношение ко мне и моим путешествием по Онейрону. Газеты, телевизионные новости, новостные сайты и блогеры энергично обсуждали рост случаев необъяснимой амнезии среди самых разных горожан, никак между собой не связанных. Люди самых разных возрастов и профессий вдруг теряли память, уходили, как правило, из дома и стремились спрятаться где-нибудь в тёмном уголочке. Зачастую они "играли в прятки" настолько хорошо, что находили их только через несколько дней, истощённых, грязных и запуганных.
Каких только версий не выдвигалось по этому поводу! От откровенно бредовых, объединяющих рептилоидов и прочих инопланетян, до конспирологических, с развенчиванием секретных государственных программ по зомбированию населения.
Что касается меня, то я имел свою точку зрения на этот счёт. Большинство людей теряло память и уходило из дому ночью, под самое утро, прервав сон и частенько не надев тапочек. Я почти не сомневался, что эти странности связаны с Онейроном и его обитателями. И всё указывало на то, что виноват в этой связи я, ведь я ложусь спать и погружаюсь в мир снов под утро. Онейрон существует с древних времён, с тех пор, как люди научились видеть сны, а случаи амнезии скачкообразно возросли одновременно с моими прогулками по тонкому миру. Такие подозрения могли указывать на элементарный "комплекс бога", но я готов был поспорить, что виноват во всём.
В своих снах я старался не делать ничего такого, что могло бы повлиять на Явь. Но даже когда я ничего не делал, обитатели Онейрона реагировали на меня. А кто мог дать мне гарантии, что в мире снов не действует "эффект бабочки" и само моё присутствие не вызывает в реальном мире катастрофических последствий?
Примерно в это время я, кажется, нашел способ хотя бы временно избавиться от осознанных сновидений. Мне этот способ не очень нравился, но другого не было. Как-то раз мне в руки совершенно случайно попалась бумажная марка, пропитанная диэтиламидом d-лизергиновой кислоты. Попросту, ЛСД. Тип, который мне её предложил, также занимался переводами. Мы с ним вместе занимались переводом обширного договора с кучей специфической терминологии.
— Покайфуешь, — сказал этот тип.
— В смысле, покайфую? — уточнил я.
— Сунь под язык и увидишь. Я всегда так делаю, когда перенервничаю и надо расслабиться.
— Получается, это что-то типа релаксанта?
Коллега захихикал.
— Да, что-то типа!
Тогда я совсем не разбирался в психоделических средствах, по наивности считая, что ЛСД и впрямь расслабляет, как, например, каннабис, который мы курили в институте. К удивлению моего коллеги, я почти сразу уснул и проспал полсуток, отчего он слегка забеспокоился. К моему собственному удивлению, мне не снились сны. Или снились, но я их, как ни странно, не запомнил.
Таким образом, ЛСД, вызывающий глюки у нормальных людей, у меня эти самые глюки глушил. Подобное воздействие меня полностью устраивало. Я выпросил у приятеля ещё три марки и впервые за долгое время спал без снов ещё три раза.
А потом путешествия в Онейрон вернулись. Я бросился искать наркотик с целями, прямо противоположными тем, что руководят обычными любителями трипов. И не сразу, но нашёл.
Назову его Пашей. Этот Паша был большим ценителем и знатоком психоактивных веществ. За свои тридцать пять лет жизни он успел перепробовать всё, что только можно. Около полутора года сидел на игле, потом с помощью жены ухитрился спрыгнуть. Жена, как я понял, у него была чистым золотом. Жена много лет терпела его наркоманию, но измену не пожелала терпеть и дня. Застукав его с некоей дамой, с которой он на пару ширнулся и позже переспал единственный раз в жизни, собрала пожитки и ушла. Паша долго ходил к ней извиняться, унижаться и упрашивать вернуться, но без толку. Тогда во время одного из "приходов" Вселенная сказала ему, что быть женатым — не его путь. Его путь "воспитать личинку и сделать из нее имаго".
— И что это значит? — поинтересовался я. На этом этапе наших взаимоотношений мы не то чтобы дружили, но вели беседы на самые разные темы, включая довольно личные. С Пашей вообще было легко общаться. В нашу первую встречу он сразу рассказал мне всю свою жизнь. Я узнал, например, про его жену, про работу веб-дизайнером и принцип не употреблять вещества парентерально, то есть при помощи иглы. Он уверял, что принимает вещества каким угодно способом, хоть ректально, но только не в вену. И гордился этим принципом, будто это делало его особенным.
— Я в детстве энтомологией увлекался, — поведал Паша охотно. — Жучков изучал, роящихся насекомых, паукообразных тоже… Так вот, все насекомые делятся на два типа: с полным циклом развития и неполным. Те, что с полным, в детстве совсем не похожи на себя взрослых. Гусеницы, например, совсем на бабочек не похожи, верно ведь? А вот тараканы — они с неполным развитием. Сразу рождаются мелкими говнюками, точь-в-точь как взрослые, имаго-формы. К чему это я? Мы, люди, тоже делимся на два типа. Только изменения в полном цикле у нас больше не физические, а психические. Вот сам посуди. Бывают люди, которые родились младенцами, орут, гадят, сиську им подавай, и во взрослом состоянии точно так же себя ведут. Орут, гадят — уже не буквально, конечно, а словесно. И до сисек так же охочи. Или до старости на шее у мамки сидят. Или на шею жены пересаживаются и считают её мамкой. А есть личности с полным развитием. Такие по-настоящему взрослеют. Приобретают новые свойства. Например, умение летать, как бабочки.
Я выразительно глянул на него. Он махнул рукой и засмеялся.
— В переносном смысле, Денис, дружище, в переносном! Я вот как тебя увидел, сразу понял, что ты чел с полным циклом развития. А потому с тобой можно иметь дело.
— Как ты это понял?
— Вселенная подсказала. — Он пожал плечами и щелкнул зажигалкой, чтобы подпалить бонг — стеклянный бульбулятор. Ответ про вселенную, как я понял, у него был универсальным. — Люди с полным циклом сильно меняются. Проходят стадию личинки. Про шаманскую болезнь слышал?
Я кивнул. Читал в интернете.
— Вот! — продолжал Паша, затягиваясь и отдавая бонг мне. — Это и есть стадия личинки. Гусеница прячется в безопасное место, делает себе кокон, а шаман убегает в лес и забивается в какую-нибудь нору. Характерное для личинок поведение.
Я слегка дрогнул. Вспомнилось, как я лежал под камнями. Настоящий кокон… Вот только я его специально не искал.
— И как ты собираешься делать из личинки имаго?
— Понятия не имею. Надеюсь, в нужный момент Вселенная подскажет. Вот ты, к примеру, не зря же в моей жизни появился, а?
— Думаешь, это я — личинка?
— Не исключено! — Паша покачал пальцем, глаза его заблестели. — Нужно быть осознанным, чтобы это вовремя понять. У меня осознанности не хватает, каюсь… Но ты однозначно не имаго, личинка ещё.
Это утверждение меня задело за живое.
— А сам-то ты кто? Имаго?
— Всё зависит от точки зрения. Для своей жены я остался личинкой, для тебя я, возможно, пестун.
— А сам по себе ты кто?
Паша засмеялся.
— Хочешь знать, кто я сам по себе? Сам по себе я никто. Пустота. Ну, или зеркало, мутноватое, правда, но зеркало. В которое можно поглядеться и увидеть свою искаженную морду. Боюсь, я не сторонник теории, что Вещь-в-себе существует объективно.
— Что за теория?
— Иммануила Канта читал? "Критику чистого разума"?
Я покачал головой.
— Ну, тогда объяснять без толку. Скажу коротко: всё, что мы видим, слышим и ощущаем, есть только отражение в зеркале нашего ума. Иными словами, мы воспринимаем не мир таким, какой он есть, а получаем лишь представление об этом мире. Просеиваем через призму нашего восприятия, сечёшь? Всё есть матрица, сновидения.
Я снова вздрогнул, но Паша ничего не заметил, увлечённый разглагольствованием.
— А вот понять, что представляют из себя мир и мы сами, объективно, как Вещи-в-себе, думаю, невозможно.
— Почему?
— Да потому что как себя и мир не изучай, это будет субъективно! — рассердился на мою непонятливость Павел.
Поразительно, но мне было с ним интересно. Я не воспринимал всё, что он говорит, на сто процентов серьёзно, тем не менее понимал, что в его жизненной философии есть рациональное зерно. Особенно в упоминании о том, что мир — это всего лишь разновидность сновидения.
Я ещё несколько раз покупал у него марки, и каждый раз мы вели долгие философские беседы. Особенно ему нравилась тема о точке зрения.
— Правильно буддисты говорят: мир сам по себе пустотен, не имеет самобытия и сути. Он зависит от точки зрения наблюдателя. И квантовые физики до того же докопались. Про двухщелевой эксперимент слышал?
Я снова покачал головой, поражаясь эрудированности Паши.
— Блин, да его в школе проходят! Стреляют, значит, учёные из электронной пушки на светочувствительную плёнку через две щели в свинцовой пластине. Если наблюдать за электроном в момент выстрела, он ведёт себя как частица, засвечивает пленку аккурат в форме щели. Одной из. А если не наблюдать, то он ведет себя как волна, прикинь?! Засвечивает интерференционными волнами. И проходит сразу через обе щели! Один электрон — через две, прикинь?!
Я вспомнил. Читал когда-то про такое.
— Ну вот! — радостно сказал Паша. — То есть без наблюдателя элементарные частицы находятся в состоянии суперпозиции, то есть ни то, ни сё. Они пустотны!
— Пустотны — это не имеют формы, что ли?
Паша замялся, почесал затылок.
— С этим я ещё не разобрался. Дзен, например, утверждает, что пустота есть форма, а форма есть пустота. Хрен поймёшь этих азиатов, что они такое хотели сказать. Надеюсь, со временем квантовые физики разберутся. Ты, Денис, на пустоте не заморачивайся. На ней и не такие умники погорели. Нас, обычных смертных, интересует другое.
Он замолчал, давая мне возможность поинтересоваться, что же интересует нас, простых смертных. Я его не разочаровал.
— А ты сам подумай: если мир пустотен, то есть не определён, пока нет наблюдателя, и приобретает определенную форму только при появлении того, кто может его воспринимать, значит, из него можно лепить всё, что угодно! Стоит только поменять точку зрения! У Кастанеды, кстати, было схожее понятие. Точка сборки или как-то так…
— Похоже на развод для лодырей, которые хотят лежать на диване и менять мир усилием мысли, — вставил я.
— Поменять точку зрения не так-то просто, к твоему сведению! Эта работенка не для лодырей! Это тяжёлый труд! Самодисциплина! Это долгая борьба с привычками, которые зрели и укреплялись в нас на протяжении многих жизней. Это даже не привычки, а настоящие пси-блоки.
— Что за пси-блоки?
— Видишь ли, в процессе эволюции человеческий мозг подбирал наиболее подходящую концепцию мира. Подбирал себе такую точку зрения, которая лучше всего способствовала бы выживанию. Выживание — основная цель эволюции, помнишь?
— Выживание и размножение, — блеснул я знаниями.
— Это одно и то же, — нетерпеливо сказал Паша. — Размножение — это выживание вида, а просто выживание — это выживание индивидуума. Никогда не понимал, зачем разделять эти два понятия. Это всё равно что сказать: мебель и шкаф, люди и инженеры, деревья и кедры. Шкафы — это и есть мебель, инженеры — это люди, а кедры — деревья. Сечёшь, да?
— Секу, — признал я. — И какая же точка зрения наиболее способствует выживанию? Убей или убит будешь? Укради или терпилой останешься?
Паша шумно всосал дым. Бонг приятно забулькал. Дыма в помещении было столько, что впору топор вешать. Меня окутала сладкая нега, дрёма, и я уже плохо соображал, наяву ли сижу возле Паши или всё это мне снится.
— Главная точка зрения, которая укрепилась в процессе эволюции, — это "я тут самый главный".
— "Я тут самый главный"? Как это?
— Ну, антропный принцип в космологии… Человек всегда считал себя венцом творения. Царем природы. Повелителем вселенной. Всё на свете создано для него, то есть для нас, и всё нашими мерками меряется. Только так и можно выжить. Дурацкая, по сути, логика, но работает! Если бы люди знали правду, ни хрена бы не выжили.
— А мы разве не цари природы? — поинтересовался я, блаженно улыбаясь. Не знаю, что Паша намешал в бонге, но две затяжки сделали меня воплощением добродушия. Сейчас мне нравился Паша, его захламленная квартира, его эрудиция, от которой, в сущности, не было никому пользы.
— Нет, конечно. Миром правят совсем другие сущности, намного более могущественные и намного более древние. Если бы люди знали о них и своей настоящей роли, попадали бы ниц, да так и поумирали бы. Думаешь, козы, овцы и коровы продолжили бы мирно пастись на лужайках, размножаться и жевать жвачку, если в полной мере осознавали, какая им уготована судьба? У них на это мозгов не хватает, а у нас, допустим, хватает. Нами ведь тоже могут питаться какие-нибудь энергетические паразиты, которых мы не видим и не слышим, а мы ходим себе, радуемся, что цари природы. Эта эволюция постаралась. У баранов нет мозгов, а у нас нет настоящего ви́дения. Большие знания — большие страдания… У нас в башке установлены специальные пси-блоки, которые отфильтровывают информацию. Если не нужно кого-то или что-то видеть, ни в жизнь не увидишь, даже если это что-то будет стоять в этой самой комнате.
Я невольно обвел взглядом комнату. Наверняка в астральных планах в этой квартире полным-полно разных сущностей… Главное, чтобы не было Стервятников!
— А если снять эти пси-блоки?
— Очень даже возможно! Этим шаманы и занимаются, когда камлают и переходят в измененное состояние сознания. И индейцы пейот употребляли, когда надо было всю картину мира обозреть. Не всем, правда, это дано. Даже под веществами. Эволюция создала пси-блоки, чтобы защитить нашу рациональность от иррационального воздействия изнанки мироздания, и создала, надо признать, на совесть. А если уж снять эти блоки с какого-нибудь бедолаги, который всю жизнь считал, что живет в обычном мире, из подсознательной памяти столько всего вылезет! Мама, не горюй! Сразу свихнётся!
— Думаешь, обязательно свихнётся? — мрачно уточнил я.
— Ну, может, и необязательно. Если выдержит, получит обалденные сверхспособности! Свободный от пси-блоков, он будет видеть больше и дальше обычного человека. Увидит закономерности там, где обычные люди видят только случайности. Поймёт, как вообще работает Вселенная!
— И что в этом хорошего? Такой человек не сможет жить нормальной жизнью. И будет несчастен… Наверное…
Паша уставился на меня.
— Я чёт тебя не понял, Денис. Ты что, из тех, кто желает жить в клетке? И только потому, что все "нормальные" люди живут в клетке? То есть тебе неудобно вылезать из говна, потому что все остальные сидят в говне и пузыри пускают?
— А ты не думал, что раз пси-блоки существуют, то это оправдано? Значит, Вселенной это нужно?
— "Если звёзды светят, значит, это кому-то надо", — передразнил Паша. — Допустим, это надо Вселенной. А может быть, и вовсе не Вселенной. Истинным властителям мира, которых мы не видим, потому что не хотим видеть. И мы для них скот с шорами на глазах.
Мы еще несколько раз возвращались к этой теме, но каждый раз наши мнения принципиально расходились в плане оценки приобретения сверхспособностей. Паша считал, что это очень хорошо, а я — что плохо. Причём из нас двоих, кажется, только я знал это на собственном опыте.
Вскоре я сумел отказаться от употребления дури. Никакого кайфа я от неё не чувствовал, привыкания не возникало тем более. Что касается путешествий в Онейроне, то я, кажется, научился не привлекать в нём лишнего внимания. Да и вообще, я привык к своим пугающим и необычным сновидениям.
Однако с Пашей у нас сохранились хорошие отношения. Примерно три раза в месяц, а то и чаще, я забегал к нему на огонек. Мне нравилось слушать его философствования на самые разные темы. Я узнал массу нового о конопле, о её целительных свойствах, катиноне из листьев ката, кокаине, мескалине, псилобицине, добываемом из грибов. Ещё он говорил о каком-то DMT, от которого просто улётные глюки.
Кроме наркотического ликбеза я прослушал лекцию о естественности и спонтанности. Паша был ярым противником детерминизма — теории о том, что всё на свете предопределено еще во времена Большого взрыва. Мол, если хотя бы один атом тринадцать миллиардов лет назад полетел на нанометр в сторону, Паша родился бы не мальчиком, а, скажем, девочкой. И был бы не домашним философом, сидящим на веществах, а генеральным директором гигантского концерна. Паша полагал, что в таком случае никто не должен отвечать за свои поступки, потому что все они предопределены заранее, а от нас ничего не зависит. И нет никакой свободы воли. По его мнению, многие события в этом мире происходят без причины. Спонтанно. И жить следует именно так, спонтанно, а не планируя каждый свой поступок. От этого только головная боль и геморрой. Настоящий мудрец всегда поступает непредсказуемо, без плана, и в этом весь кайф. Как видно, Паша считал себя настоящим мудрецом и никогда ничего не планировал.
После этого разговора я задумался. А как обстоят дела у меня в этом плане? Меня трудно назвать гуру планировки, но в тоже время я не слишком спонтанен. К Паше, например, можно было заявиться среди ночи, и он особо этому не удивился бы. Или позвать его ехать во Владивосток — пробовать новый психоделик, привезённый из Китая. Уверен, Паша собрался бы за полминуты. Его легкость на подъём с одной стороны меня пугала, а с другой восхищала.
Несмотря на все мои проблемы и кратковременное увлечение психоактивными веществами, которые, впрочем, на меня не особо-то и действовали, финансовые дела у меня обстояли неплохо. Дуракам, как известно, везёт. Работенка у меня всегда была, и даже больше, чем нужно. Хотелось верить, что это в большей степени из-за качества и скорости моей работы и в меньшей — вследствие случайности. И что когда везение пройдёт, мне не придётся питаться хлебом и солью или просить помощи у родителей.
Шли дни. Ночью я работал, спал до обеда, а иногда до трёх-четырёх пополудни, гуляя по сновическим реальностям, вечером бродил по городу уже во плоти или наведывался в гости к Паше. В интернете изредка появлялись новые слухи о потенциальных жертвах моих астральных путешествий. Люди продолжали ходить во сне, покидать в таком виде дом и бродить где ни попадя. Официальные источники информации старались про это говорить поменьше, зато неофициальные возбуждались всё сильнее. Поскольку в Онейроне я никуда не совался и ни с кем не контактировал, во мне начала зреть мысль, что они вовсе не мои жертвы.
Тогда что же происходит в Онейроне на самом деле? И обитатели ли Онейрона виноваты в этих паранормальных событиях? Те могущественные и древние сущности, о которых упоминал Паша?
Я потихоньку собирал информацию об этих событиях. Из интернета, понятное дело, не выходя из дома. По косвенным признакам можно было догадаться, что следствие по этим делам ведётся и сами следователи в полной растерянности. Я их понимал. Один шустрый блогер, ведущий канала о теориях заговоров — он понравился бы Ольге, — откуда-то выяснил, что "потеряшки" или "лунатики", как он их называл, начали умирать.
Меня это шокировало. Я подписался на канал и нажал на "колокольчик". Но, как назло, после этой страшной новости блогер как в воду канул. А когда появился спустя несколько недель, посвящал свои ролики теориям захвата власти корпорациями, рептилоидами, инопланетянами и прочей конспирологической чепухе, но только не "делу о лунатиках". Подписчики спрашивали его в комментариях о "потеряшках", но блогер отвечал, что его подозрения не подтвердились, и вообще, вся эта история не стоит выеденного яйца. Как будто истории о рептилоидах стоили выеденного яйца! Некоторые, еще более конспирологически настроенные подписчики предположили, что блогера заткнули власти. По этому поводу в комментариях разразился так называемый "срач", что увеличило активность и в конечном счете сыграло на руку блогеру. В итоге тема затухла сама собой, скатившись до уровня саркастических шуток и подколов.
Среди тех, кто остался серьёзным, был я, потому что никак не мог успокоиться после новости о смертях. Перелопачивание интернета ничем внятным не закончилось. Тогда я решил выяснить всё доступным мне способом: поискать в Онейроне. Был, конечно, вариант найти самого блогера, который жил в нашем городе, и поговорить с ним, но я всегда тушевался посторонних людей, и сыщик из меня так себе.
Но и путешествия по Онейрону с некоторых пор не давались мне легко. Меня начали мучить кошмары. Регулярно я погружался в состояние гипнагогии, некая черная тварь в темноте душила меня, а я не мог шевельнуться, скованный сонным параличом. Онейрон постоянно был хаотичным, меня швыряло из сновидения в сновидение. Часто бывало так, что я вроде бы иду по городскому скверу, и вдруг асфальт под ногами превращается в волны океана. Я плыву, а волны поднимаются все выше и выше. Я чувствую, как подо мной разверзается бездонная пропасть. И тут волны застывают, становясь горами застывшего скользкого металла. Я качусь вниз по склону всё быстрее, с поистине тошнотворной скоростью, а конца этим американским горкам не предвидится.
Я просыпался весь в поту с сердцем, выскакивающим из грудной клетки. Нужно было не менее часа, чтобы успокоиться. А когда я засыпал, возвращалась Мара, душившая меня в постели…
Всё же иногда, очень редко, мир сновидений был спокойным. В один из таких периодов я обнаружил, что ночные кошмары мучают ещё и мою малолетнюю соседку — девочку лет тринадцати. Всю квартиру моих соседей оплетала грибница полтергейста. Я очистил квартиру от паразита, убрал стебли грибницы прямо руками. Поначалу сомневался, что у меня получится. Во сне, как известно, свои законы. Получилось! Более того, моя соседка перестала видеть кошмарные сны — я это почувствовал. Я воображал себя этаким суперменом, ангелом-хранителем, хотя на самом дне сознания точила мысль, что всё это случайность, а я — обычный шизофреник…
Даже если это было так, то моя шизофрения поражала своей логикой и последовательностью. Снова, как тогда, в горах, меня посещало сильное ощущение приближения какого-то существа. Астральный зверь был близок — ни добрый, ни злой. Пока же он прятался за горизонтом. Мне часто вспоминался рассказ дяди Ромы о собаках и лисицах, которые откапывали меня. Какое отношение к астральному зверю имели все эти животные? Он управлял ими? Они и были материальным проявлением его тела? Неужели в ближайшее время прямо в город заявятся целые полчища мелких волкообразных млекопитающих? Представляю, как это будет выглядеть!
Через полгода общения с Пашей я рассказал ему об Онейроне. Не мог больше терпеть и держать это в себе. Невыносимо хотелось с кем-то поделиться. Казалось, что Паша — подходящая кандидатура. И правда, он выслушал меня серьёзно, а потом начал рассуждать о физике мира сновидений, его законах и логике. Я так и не понял, поверил ли он мне на самом деле или подумал, что я описываю ему свои трипы. Не исключено, что весь мой рассказ он принял за собственный трип, потому что в тот момент был привычно обдолбан. Как бы то ни было, мою помощь соседке, которой я так гордился, он не одобрил. Сказал, что я следовал общественной морали, навязанной идеологии, но не поступал естественно и спонтанно, как подобает настоящему мудрецу. Я возражал, что моя помощь была как раз таки спонтанной. Я её не планировал, и никто меня к ней не толкал.
— Тебе так кажется, — отмахнулся от меня Паша. Он тыкнул мне пальцем в лоб. — Вот здесь сидят маленькие человечки, они тобой и управляют. И я говорю не про Паразитов, которых ты видел во сне. Этих человечков тебе посадили родители, учителя и телевизор вместе с добрыми книжками.
— Значит, мне не надо было ей помогать? — возмутился я.
— Не знаю. Вероятно, надо было. Если б ты избавился от человечков, ты бы это понял. Ты бы следовал своим истинным порывам души, а не навязанным стереотипам о добре и взаимопомощи.
Я не стал продолжать разговор. Паша тоже не был склонен сегодня философствовать. Где-то он раздобыл какой-то улётный травяной микст, которым зарядил бонг и пускал синевато-фиолетовые клубы дыма под потолок. Как обычно, он щедро делился со мной. Я дал себя уговорить — сегодня, как никогда, хотелось расслабиться. Травяной микст подействовал на меня как снотворное. Я уснул прямо на диване и, судя по всему, долго спал без сновидений.
Затем сновидения всё-таки появились. Я гулял по огромному павильону, крытому листами гофрированного металла. Справа и слева от меня громоздились огромные контейнеры, которые обычно перевозят на поездах. В лучших традициях постапокалиптических фильмов в этих контейнерах жили грязные немытые люди. На натянутых между контейнерами проводах сушилось бельё. На высоте третьего или четвертого этажа контейнеры соединялись склёпанными как попало узкими мостиками. Я с восхищенным ужасом наблюдал, как на них бесстрашно играют дети.
В узких переходах между контейнерами сновали люди, готовили еду, тут и там горели костры. Всюду было очень грязно. До меня доносились отчётливые запахи немытых тел, пота, прогорклого масла и какой-то тухлятины.
"И как только они тут живут?" — подумал я, а может быть, сказал вслух.
Без особого удивления услышал ответ за спиной:
— Так живут все люди без исключения. Просто не осознают этого. У них стоит пси-блок на всю эту неприглядную картину. Им кажется, что они живут в фешенебельных небоскребах. Те дети, например, не видят высоты. Они не понимают, какой подвергаются опасности.
Я обернулся. За мной стоял человек в старомодной фетровой шляпе. Черты лица его были мутными, непостоянными и дрожали, словно марево. Но я откуда-то знал, что у него приятная наружность.
— Так живут все люди? — пробормотал я.
— Без исключения, — повторил он.
"Даже я?" — хотел спросить я, но воздержался. Конечно, даже я.
— Но кто поставил пси-блок?
— Ты их видел в Онейроне, — отвечал незнакомец в шляпе. — Для них вы — рабы.
— Стервятники? Безликие?
— В Онейроне живут не только они.
— Надо рассказать людям!
Человек в шляпе расхохотался — так громко, что у меня заболели уши. Он прогрохотал какую-то фразу. Я скорчился, зажимая уши и умоляя его говорить потише, но он продолжал грохотать… как те камни, что обрушились на меня в каменоломнях. Он развернулся и показал рукой на группу оборванцев, бредущих по закутку между контейнерами. Чуть потише, но всё равно оглушительно громко человек в шляпе произнес:
— СМОТРИ НА НИХ! Я ОТКРЫЛ ИМ ГЛАЗА! ТЕПЕРЬ ОНИ ВИДЯТ, ЧТО ИХ ОКРУЖАЕТ. ТЕПЕРЬ ОНИ ВИДЯТ СОБСТВЕННОЕ СКОТСТВО!
Оборванцев корёжило. Безумные глаза вращались в орбитах, рты разинуты, на лицах слепой ужас и омерзение.
— РАССКАЗАТЬ ЛЮДЯМ?! Я РАССКАЗЫВАЮ ЛЮДЯМ! ВИДИШЬ, ЧТО С НИМИ ПРОИСХОДИТ? СПУСТЯ КОРОТКОЕ ВРЕМЯ ОНИ УМИРАЮТ ПОД ГНЕТОМ ПРАВДЫ, КОТОРАЯ ИМ ОТКРЫЛАСЬ! СЕРДЦЕ НЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ ИЛИ ОНИ НАКЛАДЫВАЮТ НА СЕБЯ РУКИ!
Извилины у меня шевелились медленно, но я вспомнил "лунатиков", которые начали умирать. Не им ли открывал глаза человек в шляпе? Несмотря на опыт блуждания в Онейроне, голова в мире сновидений у меня работала неважно. Особенно после бонга и его содержимого. Я не особенно удивился человеку в шляпе и его словам. "Лунатики" — это люди, которые узнали, что живут в контейнерах? Что ж, значит, так оно и есть.
— А почему ты не умер? — спросил я. — Ты ведь знаешь, где мы живём на самом деле?
Человек в шляпе снова расхохотался.
— Я не умер, потому что мой мир другой! Всё зависит от точки зрения, дорогой друг!
Грохочущий смех накрыл меня свинцовым куполом. Пространство вокруг помутнело, контейнеры бесшумно рушились, рассыпались в тонкую пыль. Пол подо мной расступился, как зыбучие пески, я проваливался вниз, а человек в шляпе смотрел на меня сверху и смеялся.
Вздрогнув всем телом, я проснулся. Что-то бубнил телевизор, сквозь открытое окно доносились птичьи трели и шум автомобилей. А Паша спал в кресле, держа в руке бонг. И смеялся!
— Всё зависит от точки зрения, — пробормотал он во сне.
На мгновение мне почудилось, что я снова сплю. Потом — что дурь таки подействовала. И наконец, я понял, что бодрствую и совершенно трезв. Человек в шляпе — это Паша. И Паша убивает людей, "открывая им глаза". У него те же способности, что у меня, а может, и покруче. Я растолкал его с излишней, быть может, грубостью. Мне это удалось не с первого раза. Он захлопал глазами, его рот всё ещё кривился в усмешке. Я наблюдал, как медленно до него доходит суть произошедшего.
— Придурок! — прошипел я. — Ты хоть понимаешь, что натворил?
Он ответил не сразу. Придя в себя после пробуждения, зевнул, потянулся. Глянул на меня снизу вверх и улыбнулся.
— Это ж сон, Дениска! Просто сон, пусть и коллективный.
— Зато люди умирают настоящие!
— Уверен? Ты ещё не понял, что твой Онейрон и так называемый реальный мир — суть одно и то же? Разные слои одной матрицы? Я вот сразу разобрался в этих штучках.
— Кончай умничать! Философ хренов! Ты валишь их просто потому, что так тебе приспичило!
Паша с кривой ухмылкой поднялся. Мы были примерно одного роста, и при желании он мог в прямом смысле слова заглянуть мне в глаза. Но он смотрел не на меня, а куда-то вбок, хотя приблизил лицо вплотную к моему лицу.
— Именно так, — тихо, почти шепотом произнёс он, — приспичило. Мне приспичило — и я сделал! Они все недостойные неудачники, как ты не понимаешь? Достойные при виде правды не кончают с собой! Вот я знаю ведь правду! И ничего, живу-поживаю! Если найду достойного, назову своим другом и соратником! А ты, Денис, ты смирился со своими способностями, разве не так?
— Я о них не мечтал, — пробормотал я. — Хочу от них избавиться…
— Уж я это заметил, — прошипел Паша.
Неожиданно он резко толкнул меня. Я натолкнулся на край дивана и рухнул на пол. Паша навалился на меня, в его кулаке что-то сверкнуло — кажется, кастет, — удар отозвался вспышкой боли под черепом, и я потерял сознание.
Не было никаких видений, я просто отрубился. Я запомнил лишь ощущение приближения астрального зверя.
Я очухался неизвестно спустя сколько времени, прикованный настоящими полицейскими наручниками к батарее отопления. Батарея была советской, чугунной, такую слон не оторвет. Паша с озабоченным видом сидел напротив меня на стуле и сосредоточенно заправлял бонг.
— Разочаровал ты меня, дружище, — сказал он, заметив, что я пришёл в себя. — Получил сверхспособности и хочешь от них избавиться. Гуляешь по астральному плану и всего боишься. Соседкам помогаешь из идейных соображений... Время супергероев прошло, только в кинотеатрах им самое место. Жить надо в первую очередь для себя, а потом уже для других. Если живёшь только для других, а себя втихомолку ненавидишь, то тебе прямая дорога к психиатру. Недаром Иисус говорил: возлюби ближнего, как самого себя... То есть начинать любить нужно сначала себя, понимаешь? А ты тут начал альтруизмом заниматься, толком с собой не разобравшись!
Он затянулся. Долго молчал. Я тоже молчал, сидел на полу и смотрел на него. Зверь приближался, но Паша ничего не чувствовал. Зверь приближался ради меня, а не ради него.
— Да, — ответил Паша собственным мыслям. — У меня нет другого выхода. Придётся тебя завалить, друг Денис. Вот тело нужно будет куда-то запрятать, но я что-нибудь придумаю…
Он снова замолчал, а я подумал, что он вовсе не накручивает себя, чтобы решиться на убийство. И не пытается меня напугать, как это делают бандиты. Он реально прикидывает, как избавиться от мертвого тела.
И как я не заметил этого сразу?! Он ведь самый настоящий психопат! Очевидно, его начитанность и грамотность сбили меня с толку. У него совершенно нет никаких моральных тормозов. Собственно, а что я ещё хотел от наркомана — пусть и принципиально не употребляющего вещества парентерально?
Почему-то мне не было страшно. Я просто ждал, что будет дальше. Не исключено, я впал в то самое состояние, о котором столько говорил Паша: состояние "здесь и сейчас", когда тебя не колышет даже то, что произойдет через секунду. Тем временем Паша встал и ушёл на кухню. Я ощупал карманы — пусто. Телефона в них не было. Паша вернулся спустя полминуты, держа в одной руке целлофановый пакет, а в другой — самодельный кастет, тот самый, которым он меня вырубил.
"Ясно", — спокойно и немного отстранённо подумал я. Кастетом он меня снова выключит, потом наденет пакет на голову и дождётся, пока я задохнусь. Самый аккуратный способ убийства: пол кровью не замараешь.
— Извини, дружище, — сказал он, присаживаясь передо мной на корточки. — Nothing personal, как говорят в американских фильмах.
В этот момент я вдруг понял, что зверь уже здесь.
Паша размахнулся, но не ударил. Вокруг него с жужжанием вилась оса, залетевшая в окно через открытую форточку. Он отмахнулся от неё, но возле первой осы появилась вторая. И третья…
В следующие несколько секунд стены комнаты, казалось, задрожали от низкого басовитого жужжания полосатого войска. Воздух потемнел от гигантского роя ос и шершней.
Паша вскочил, отчаянно махая руками. Его то и дело жалили во все открытые участки тела. Он орал, топал ногами, исполнял странный обезьяний танец. Кастет и пакет он давно выронил. Он снёс телевизор, и тот умолк. Попытавшись выбежать из комнаты, он вслепую налетел на косяк и рухнул на пол.
Я следил за его корчами на полу и почти не удивлялся, что меня не ужалили ни разу. Те собаки, лисы и прочие мелкие зверьки прибежали на помощь ко мне, на мой зов. Некая астральная сущность признала во мне друга. Теперь она явилась в виде роя, а не стаи. Было бы странно, если бы они жалили меня, не правда ли?
Паша уже не орал, а скулил. Вскоре скулёж превратился в хрип. Его лицо разбухло до неимоверных размеров, потемнело, стало нечеловеческим. Глаза заплыли, нос утонул между щёк, рот скособочило. Пчелы, осы и шершни продолжали его жарить и падать замертво вокруг него. Еще несколько минут он елозил руками и ногами по полу, потом затих.
Рой оставшихся в живых насекомых вылетал в форточку наружу. Они выполнили свое задание. Астральное существо снова меня спасло и удалялось, оставив меня прикованным к батарее полицейскими наручниками. С мертвецом, умершим от отёка Квинке. Судя по всему, астральному существу было невдомёк, что ситуация для меня хоть и улучшилось, но ненамного.
Освободится самому мне было невозможно: я не агент контрразведки, который умеет выворачивать суставы пальцев и выбираться из наручников. Стоит, конечно, постучать по батарее, чтобы рано или поздно явились соседи. Вот только трудно будет объяснить стражам порядка, которых, конечно, вызовут соседи, как я докатился до жизни такой.
Вряд ли меня заподозрят в том, что я напустил на Пашу "неправильных" пчёл, но и удалиться просто так не позволят. Будут таскать, допрашивать, выносить мозг, как это умеют делать полицейские.
Я сидел возле батареи в каком-то непонятном состоянии. Наверное, это была фрустрация, про которую так любят говорить психологи. Никак не решался постучать по батарее. Было очень тихо.
Я сам не заметил, как задремал. Точнее, не задремал, а впал в оцепенение. Перестал чувствовать тело, стал воспринимать невидимые цвета спектра. Слышать то, чего обычно не слышу. Как тогда в каменоломнях, я легко и свободно выбрался из ловушки, встал и вылетел в окно, хотя взрослому человеку невозможно пролезть сквозь узкую форточку. Снова, как тогда, я чувствовал легкость и радость. Не было никакого беспокойства.
Я оглянулся. И не увидел собственного физического тела. В комнате было только одно тело — разбухшее и мёртвое. Ну что ж, подумал я, возможно, это снова галлюцинация. А может быть, я научился передвигаться, что называется, во плоти. Выясню позже, когда придёт время...
Меня вдруг озарило: зачем, собственно, избавляться от моих сверхспособностей? Если они появились, так тому и быть. Может быть, я стану настоящим супергероем? Хотя нет, глупости всё это, даже для меня, переводчика, без пяти минут наркомана и шизофреника.
Но вот помочь людям избавиться от ночных кошмаров — вполне мне по плечу. Онейрон таит в себе много опасностей и тайн. Почему бы в них не разобраться? По крайней мере, один помощник в астральном мире у меня уже есть.