Утром село огласилось автомобильными гудками. Это гудела колонна автобата, уезжавшего в другие края. Говорили, что теперь их отправляют в Оренбургскую область, где уборка урожая только начинается. Колонна растянулась на все село. Провожать вышли многие, им вслед махали руками, кто-то угощал на дорогу пирожками, яблоками, огурцами, помидорами – одним словом, провожали как близких людей. А они действительно стали всем близкими, ведь это они помогли собрать урожай, который сельчане растили весь год, а результат этого труда определялся именно сейчас.
Татьяна Семенова собралась проводить своего Владика до вокзала, где машины должны будут погружены на платформы, а водители поедут в вагонах. Поэтому пришла к стоянке лагеря еще до отправления колонны. Он уговаривал ее не ехать:
- А как ты обратно доберешься? Ведь автобус уже уедет к тому времени.
Она отвечала ему, что доедет на любой попутной машине. В конце концов он подошел к своему командиру и попросил, чтобы он не разрешал ей ехать с ними. Однако даже слова командира не повлияли на ее решение:
- Я что, не могу проводить своего жениха? И вообще, он почти муж мне, мы только не успели расписаться!
Командир, сдерживая улыбку повторил:
- Даже когда он станет мужем, все равно гражданским лицам не положено находиться в военной колонне. Сержант Пиликин! Занять свое место в колонне!
Владик вытянулся в струнку и радостно отрапортовал:
- Есть занять место! – и побежал к санитарной машине.
Татьяна стояла с огромной сумкой, в которой было собранное в дорогу «почти мужу» продовольствие: жареная утка, пирожки с картошкой и творогом, малосольные и свежие огурцы, вареная картошка в мундире, сало, нарезанное ломтиками и завернутое в марлю – одним словом, все по первому классу. А на самом донышке лежала завернутая в полотенце бутылка самогона, который был изготовлен накануне отъезда. Она встрепенулась, когда Владик захлопнул за собой дверь машины. Бегом, словно и не было в руках тяжелой сумки, Татьяна подбежала к машине с красным крестом и забарабанила в дверь. Откликнулись не сразу, но когда Татьяна закричала, что он забыл продукты, дверь открылась и Владик с усилием подхватил тяжелую сумку, затащил ее в машину и оттуда помахал Татьяне. Она тоже помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй.
Совхоз тоже не поскупился: был выделен центнер картошки, мешок муки, мешок сахару, двадцать литров подсолнечного масла. Хотели заколоть свинью, но хранить мясо в условиях дороги не представлялось возможным, и от этого отказались. Зато погрузили ящики с яблоками, сливами, луком, чесноком... Одним словом, все, что могли. Как могли, выразили свою благодарность.
Ольга слышала уезжающие машины и почему-то подумала о Викторе. Она вдруг поняла, что он оказался почти в том же положении, что и она: он любит, а его – нет. Ей стало жаль его, но что она могла поделать? Ее сердце все-таки занято тем, кто, возможно, и не стоит ее любви. Конечно, если он напишет ей, она, наверное, ответит ему. Как другу, как хорошему человеку, чтобы не обидеть его молчанием. Это ведь так грустно – ждать и не получать писем! Грустно и неправильно. Уж она-то это знает точно.
Через несколько дней начинается учебный год. Нужно было подумать о том, как она будет ездить на занятия, когда вырастет живот. А в начале сентября их, конечно, пошлют на уборку винограда или помидоров в соседние совхозы. А как она поедет?
Она видела, как бережно и с гордостью носят живот беременные женщины. Но это, наверное, тогда, когда ребенок желанный для обоих родителей. Это их гордость, их радость, плод их любви. А она? Как она будет отвечать на вопросы однокурсниц, преподавателей? А ведь любопытных будет много, и кто-то посочувствует, а кто-то позлорадствует. Рожать ей в конце февраля или в начале марта - значит, сдать госэкзамены не удастся.
А кроме того, нужно заработать на «приданое» ребенку. Мысли, одна грустнее другой, приходили Ольге.
Она заплакала. Мечтала стать фельдшером, работать в селе, ходить в белом халате и в белой косынке. Мечтала, чтобы мать гордилась ею, а она купила бы матери кримпленовый костюм, какой видела на одной учительнице в медучилище, и туфли на высоком каблуке. Ну, не очень высоком, а среднем, ведь ее мать еще не старая женщина, ей сорок пять лет, и она красивая. Только работает много, и одеваться ей некогда и некуда. А когда она надевает свое крепдешиновое платье, зеленое, с белыми лилиями, а волосы закалывает высоко, то становится еще моложе. А вышло вот как. Ей пришлось унижаться перед Дорошиной, выслушивать сельские сплетни и самое главное – страдать из-за нее.
Думая об этом, она еще сильнее заплакала. Наплакавшись, она уснула. И ей снился сад, в котором лепестки цветов осыпались, устилая землю будто снегом. Она шла по этим лепесткам босиком, жалея, что топчет их, а сзади шел кто-то, кого она хорошо знала, но боялась оглянуться, чтобы не спугнуть. Ногам было тепло и мягко, Ольга с радостью ловила летящие лепестки, которые ложились на лицо, на губы. И вдруг эти лепестки превратились в снежинки. Ольга вдруг подумала, что нельзя ей ходить босиком по снегу – она может простудиться, а это повредит ребенку. Но снег был теплый, и ногам не было холодно. Она села под яблоню на скамейку, какая была у соседей в саду, и ее ноги оказались укрытыми этим снегом.
Ольга открыла глаза. Мать заботливо укрывала ее ноги мягким покрывалом. Она почувствовала такой прилив нежности и любви к матери, что тут же потянулась к ней, обняла, прижалась.
- Ну что ты? Приснилось что-то? – спросила мать.
- Да, я шла по снегу босиком, но мне стало тепло. А сначала это были лепестки цветов с деревьев.
Евдокия вздохнула. Цветы-то облетели, а вот яблочки собирать еще придется.
- Хорошо, что тепло стало, - сказала она,- значит, в жизни еще будет тебе тепло. А что босиком, так найти обувку можно всегда. Жизнь-то большая, дочка! Все в ней будет. Главное – не потерять себя. А теперь пойдем обедать.
Они сели за стол.
- Видела? Проводили помощников. Уехали солдатики, сколько девчат сейчас грустят! А Витя не заходил к тебе? – Евдокия спросила как можно равнодушнее, готовя на стол. – Попрощаться?
- Заходил, - ответила Ольга. – Еще вчера вечером, когда ты была в клубе. Звал к себе.
- И что ты?
- Мама, давай не будем об этом говорить. Он хороший человек, но не могу я ему навязать чужого ребенка. Да и не люблю я его.