Продолжаем путешествия в пушкинское время под тегом #ЗаглянемкПушкину. Если вы все пропустили - мы переиздаем наше собрание сочинений Пушкина в 11 томах с тремя томами переписки без цензурных купюр!
Это третье письмо проекта #ЗаглянемкПушкину. Каждую неделю мы проживаем несколько дней вместе с Александром Сергеевичем – читаем его письма, узнаем, чем он занимался, что заканчивал или начинал писать, какие рисунки задумчиво набрасывал на полях своих рукописей… А помогают нам в этом собственно собрание сочинений, конечно, и наша прекрасная «Летопись жизни и творчества Пушкина» - хит 1999 года издания.
День третий. Сегодня мы отправляемся в...
17 сентября 1832 года
День, в котором мы холопочем вместе с Пушкиным о создании газеты, получаем только что вышедший роман «Ледяной дом», захватываем письма Вяземского и отправляемся поспешным дилижансом в Москву.
В эти дни Пушкин встречается с посланным И.И. Лажечникова, который привез ему от автора два его новых романа, «Новик» и «Ледяной дом». Приятель (лицо неустановленное) писал Лажечникову 19 сентября: «Благодарю вас за случай, который вы мне доставили, увидеть Пушкина... С любопытством смотрел я на эту небольшую худенькую фигуру и не верил, как он мог быть забиякой... На лице Пушкина написано, что у него тайного ничего нет. Разговаривая же с ним, замечаешь, что у него есть тайна — его прелестный ум и знания...».
Накануне отъезда в Москву поэт заезжал к Вяземскому за письмами для Веры Федоровны и для И.И. Дмитриева (в котором Вяземский писал: «Теперь при мертвой букве посылаю вам и живую грамоту — поэта Пушкина и будущего газетчика. Благословите его на новое поприще... Царь и Пушкин у вас, политика и литература воцаренные» (Вяземский напоминал, что Двор уехал в Москву).
Со времени закрытия «Литературной газеты» Пушкин добивался права на собственное периодическое издание, в 1832 он предпринимает очередную попытку стать газетчиком (неудачно). «Современник» запустится только в 1836.
Пушкин выехал в Москву 17 сентября «поспешным дилижансом». См. письмо к Н.Н. Пушкиной от 22 сентября.
Н. Н. ПУШКИНОЙ
22 сентября 1832 г. Из Москвы в Петербург
Не сердись, женка; дай слово сказать. Я приехал в Москву, вчера в середу. Велосифер, по-русски поспешный дилижанс, несмотря на плеоназм, поспешал как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались и — неслыханная вещь! — их подковывали на дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. Насилу дотащился в Москву, обос***ную дождем и встревоженную приездом двора.
Теперь послушай, с кем я путешествовал, с кем провел я пять дней и пять ночей. То-то будет мне гонка! с пятью немецкими актрисами, в желтых кацавейках и в черных вуалях. Каково? Ей-богу, душа моя, не я с ними кокетничал, они со мною амурились в надежде на лишний билет. Но я отговаривался незнанием немецкого языка и, как маленький Иосиф, вышел чист от искушения.
Приехав в Москву, поскакал отыскивать Нащокина, нашел его по-прежнему озабоченным домашними обстоятельствами, но уже спокойнее в сношениях со своею Сарою. Он кокю (рогоносец, франц. — соcu).), и видит, что это состояние приятное и независимое. Он ездил со мною в баню, обедал у меня. Завез меня к княгине Вяземской, княгиня завезла меня во Французский театр, где я чуть было не заснул от скуки и усталости. Приехал к Оберу и заснул в 10 часов вечера. Вот тебе весь мой день; писать не было мне ни времени, ни возможности физической.
Государь здесь со 20-го числа и сегодня едет к вам, так что с Бенкендорфом не успею увидеться, хоть было бы и нужно. Великая княгиня была очень больна, вчера было ей легче, но двор еще беспокоен и государь не принял ни одного праздника. Видел Чаадаева в театре, он звал меня с собою повсюду, но я дремал. Дела мои, кажется, скоро могут кончиться, а я, мой ангел, не мешкая ни минуты, поскачу в Петербург. Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же все беспокоюсь, на кого покинул я тебя! На Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится, ибо он и пьяница и дурак; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну, которая тебя грабит. А Маша-то? что ее золотуха и что Спасский? Ах, женка душа! что с тобою будет? Прощай, пиши».