Многослойный роман, охватывающий почти весь XX век; жесткая сатира, трэш и постмодернизм; роман о гибели целой эпохи.
Владимир Шаров. «Царство Агамемнона». Роман. Издательство АСТ, 2018
Творчество Шарова так устроено, что все тексты составляют единое целое. Шаров возвращается к одним и тем же темам на разных уровнях и на примере разных героев. В центре последнего романа – фигура Николая Жестовского, который видит смысл жизни в создании «новой литургии», пригодной для нашего времени, поскольку мы живем в сатанинское время, и традиционная литургия утратила свое значение. В ХХ веке исповедь подменена доносами и откровенностью на допросах, а литургическим, то есть «общим» действием становится строительство коммунизма. При этом герои живут по законам греческой трагедии, на этом уровне между ними происходит то же, что происходило в дохристианском мире и будет происходить до скончания веков. Несколько текстов – один в другом, по принципу матрешек: рукопись Мясникова, который считает, что казнил Великого князя Михаила Романова, на которой строится текст романа Жестовского «Царство Агамемнона». Но роман не сохранился, он существует только в пересказах других людей, протоколах допросов и прочем – еще и еще матрешки, в которых пытается разобраться Глеб, нанятый для работы в архиве издателем, собирающимся издать трехтомное собрание Жестовского. В эти матрешки в итоге умещаются и годы после гражданской войны, и НЭП, и сталинские репрессии, и – пускай пропорционально не такой большой – кусок современности. И все эти нити, со всеми смыслами и подтекстами, сходятся в итоге в финале книги. И оказывается, что это не фрагменты отдельных судеб в чужих пересказах, а на самом деле – цельное царство. И в этой целостности – искупление и смысл, в том числе эстетический.
«И вот, – рассказывал отец Электре, – я это прикинул, примерился и решил, что хватит ли у меня времени, сил, чтобы записать, что я за свою жизнь о новой литургике, то есть о литургике в царстве сатаны, надумал, никто не знает: пусть выйду на свободу, что осталось чин чином приведу в человеческий вид, а назавтра, как умру, хозяева в каком-нибудь занюханном Мухосранске, у которых я, ссыльно-поселенец, снимал комнату, а то и угол, все выкинут к чертовой бабушке. Или их ребятеночек, если дело будет весной, на бумажные кораблики изведет, а если летом – на бумажных же голубей. Того хуже, моей литургикой хозяйское семейство во славу божью целую неделю будет подтираться. И тоже пока последний листочек не изведет. А здесь Господь дает мне шанс».
Белобров-Попов. «Красный бубен». Роман. Издательство «Лимбус-Пресс», 2002
В книжных интернет-магазинах «Красный бубен» давно не продается, но выставлен в разделах «Классическая отечественная фантастика» и «Ужасы и мистика». По сути, это трэш и постмодернизм. Едкая сатира. Чтобы высмеять какое-то явление, оно сначала должно утвердиться, кто-то должен к нему относиться если не благоговейно, то, по крайней мере, серьезно. Потом уже и обстебывай. В поисковике запрос «О природе смешного» отвечают: когда человеку тяжело, ему от ужаса хочется высмеивать все подряд. Книга Белоброва и Попова появилась в конце девяностых, тогда бывало и тяжело, и страшно. И черный юмор поддерживал на плаву.
В романе описана битва Добра и Зла на территории отдельно взятой деревни Красный бубен Тамбовской области. Среди бойцов за дело Добра нет сугубо положительных героев, так обычно и бывает. Простые граждане, какой-то частью алкаши и лузеры, еще и случайно попавшая под раздачу американская разведчица. Со стороны Зла выступают тупые монстры и вампиры с оборотнями. Да и побеждает Добро случайно, так чаще всего бывает. Но в этот раз победило.
Книга с динамичным сюжетом, хороша для создания фильма.
«Как известно, время многое уничтожает. Многое со временем гниет, разваливается на куски, превращается в труху, трескается, покрывается плесенью, тратится жучками или молью, рассыпается в пыль, сгорает, взрывается, рвется, протирается, затрепывается, замасливается, засаливается, засирается и так далее. Короче, так или иначе пропадает. Примеров тому миллион. И всем они известны. У каждого в детстве бывали такие вещи, как плюшевый медвежонок, или оловянные солдатики, или кукла с открывающимися глазами, или… Да впрочем… мало ли что… И где они теперь? А прошло совсем немного времени. Что же говорить про времена более отдаленные, древние времена? Что дошло до нас от времен, например, Пушкина? Немного. Гораздо меньше, чем можно представить. В основном, это только книги его современников, создающие субъективную картину эпохи. Мы видим пушкинское время глазами глупцов, завистников и недругов. Не очень-то это нам приятно – иметь такие хреновые глаза. Что можно узнать о прошедшем времени из этих книг? А ТОЛЬКО ТО, ЧТО ТАМ НАПИСАНО, И НИЧЕГО БОЛЬШЕ! Книги – единственный источник сведений о прошлом. Искаженный, неправильный и мутный источник. Но ЕДИНСТВЕННЫЙ! Вещи и предметы не врут, а поэтому они не живут долго. ПРАВДА СЖИГАЕТ МАТЕРИЮ […]
Валерий Попов. «Плясать до смерти». Роман. Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2012
Если задуматься, преодолев в себе катарсис от прочтения книги, то у Валерия Попова получились питерские «Будденброки», жизнь трех-четырех поколений, постепенно приходящая в упадок, жизнь, в которой отчетливо слышен нарастающий диссонанс. В какой-то момент появляется первая крошечная трещина, и природа этой трещины такова, что предотвратить распад невозможно, как невозможно сохранить заброшенный дом творчества на Щучьем озере. Кузя, друг главного героя, селится там, чтобы поддерживать стены и крышу, но очевидно, что жизнь из этого места ушла. «Плясать до смерти» – книга не об алкоголизме и не о смерти дочери, это роман о гибели целой эпохи, и сквозным мотивом через повествование проходит тема непоправимости. Все попытки спастись, предпринимаемые в романе, изначально обречены на провал. Неотвратимость гибели, физической и духовной, вот что наполняет страницы этой книги. И Валерию Попову непостижимым образом удается выдержать средневековый тон отношения к происходящему – тон плясок смерти, «данс макабр», который есть понимание того, насколько бездонен колодец слез, а не равнодушное отношение отца к дочери. Ничего сделать нельзя.
«Потом они стали мыть посуду, а я вышел. Понимал, что главного она при мне не расскажет.
Сидел тупо в кабинете. “Жизнь удалась-2”?
Потом донеслись голоса: вышли из кухни.
– Ну давай, Настенька! Ляг, поспи. Постельку я чистую постелила. Ни о чем не думай. Или только о приятном. Помнишь, как мы по морю плавали? А как в Елово костер жгли? Лежи, представляй. Дг?
– Дг!.. А утром скажешь мне Ду?
– Скажу, Настенька, конечно! Дг!
Вот только в такие дни Настя и наша!
Нонна, чуть скрипнув, прикрыла дверь. Бесшумно, на цыпочках, пришла.
– Ну что? – шепотом спросил я.
– Рассказала! – Она всхлипнула. Сделала глубокий вздох. – Она видела ее! Лежала в таком корытце. Маленькая совсем. Синенькая. И еще дышала. Настя даже подумала: может… но тут накрыли тазом и унесли.
– Тазом?
Нонна, не поднимая глаз, кивнула. Обнявшись, поплакали»
Подготовили Егор Фетисов и Михаил Квадратов
Читать полностью в журнале "Формаслов"