Поэма в прозе
Сначала на улице взвыла сирена.
Голос диктора привычно объявлял: «Уважаемые петербуржцы и гости города!..»
Звук проникал в квартиру сдавленным, тихим.
Если бы я не был один, то наверное, не услышал бы объявление.
Но я его слышал.
Как вчера.
Как позавчера.
И позапозавчера.
Боже, какой сейчас день недели?
Щелкнул выключатель.
На секунду кромешная тьма коридора была разрезана электрическим светом. Но почти сразу же лампочка издала странный шипящий звук и лопнула. На пол посыпалось стекло. Я стоял в коридоре, один в темноте, и сплошную тишину нарушал только испугавшийся, тяжело дышащий кот да постукивание дождя по подоконнику.
«Соблюдайте режим самоизоляции, не забывайте проветривать помещения, при признаках недомогания вызывайте врача».
Коридор снова заполонила тьма. От него сразу направо еще один коридор, где ванная, туалет, кухня, за кухней балкон. Чуть дальше, справа и слева по коридору – комнаты, а напротив меня – чулан.
Коридор снова заполонила тьма. Только свет фонарей зловеще проникал сквозь окно, да дождь барабанил по карнизу.
«…в случае нарушения режима самоизоляции предусмотрена ответственность вплоть до уголовной».
Коридор заполонила тьма, и в ней, чем сильнее я вглядывался в сплошную, чернильную пустоту, тем сильнее и отчетливее вырисовывались очертания лиц, глаз, зубов, ресниц, хвостов, копыт, слышалось движение, легкие шаги.
Я моргнул.
Тьма осталась на месте.
Из тьмы ко мне вышел кот, сверкая своими глазками. Глазки попытались подойти и потереться о ноги, но я пнул его, чтобы животное не поранилось о стекло.
«Уважаемые петербуржцы и гости города!» – пошло по второму кругу.
Веник, совок, новая лампочка из чулана, табуретка, скрип цоколя о патрон, как обглоданная кость скрипит об обглоданную кость.
Щелкнул выключатель.
Коридор снова освещен желтушным светом маленькой искусственной звездочки. И я, как первая планета, как одинокий спутник, как единственная комета, верчусь вокруг этой, пусть и небольшой, но звезды.
«Соблюдайте режим самоизоляции, не забывайте проветривать помещения, при признаках недомогания вызывайте врача».
Двигаясь по холодному коридору на кухню, где меня ждал чайник, я напоминал сам себе лишенный тормозов поезд метро. Мне, самому себе казалось, что вот-вот и я врежусь в дверь, проломлю ее, сойду с рельс, вырвусь на платформу, сметая и давя сотни людей своим синим железным телом.
«…в случае нарушения режима самоизоляции предусмотрена ответственность вплоть до уголовной».
Как же я скучаю по метро.
Но в последний момент включается тормоз, и я аккуратно вхожу на кухню.
Тут все как всегда – ничего интересного, кроме одного – нашего фото. То самое глупое фото, где мы вдвоем улыбаемся, как будто будем жить вечно и никогда не умрем, фото откуда-то из отдыха, фото, напечатанное на дешевом магните. Оно висело на холодильнике, но после всего, я снял его и убрал, давно убрал, запихнул вглубь самого дальнего кухонного ящика, укрыв полотенцами и скатертями.
Но что-то подсказывало мне, что оно там есть. Оно, обычное фото, шевелило глазами, двигало губами, смотрело на меня двумя парами глаз, оно видело меня, чувствовало меня. Сколько раз, сквозь полотенца и скатерти я лез к нему, вырывая, вытаскивая наверх, вытаскивая наружу, вынося наверх этот островок ненужного и забытого, чтобы удостовериться в его неживой природе.
Все как обычно – просто фото на дешевом магните. Но потом я кладу его обратно, накрывая полотенцами. И оно снова живет.
«Выбрось, выбрось, оно тебе не нужно!»
Слышал я в голове, но каждый раз отвечал сам себе:
– Зачем? Зачем, ведь я его убрал, зачем его уничтожать. Вдруг оно еще пригодится?
Из коридора до меня донеслось чье-то низкое и скользкое:
– Не пригодится.
«Ица, ица» разнеслось по квартире эхом, как в огромном просторном склепе, где живет один покойник, как в колодце, как…
Мурашки пробежали по телу. Пол затрясся, покачнулся, потолок перевернулся, поезд влетел на станцию, размалывая колесами людей, матерей, отцов, детей, сбивая своей синей броней позвоночники, раскалывая черепа, превращая внутренние органы в фарш, месиво, лужу, жижу, съедая десятки жизней.
«Станция… Осторожно, двери».
Я пришел в себя.
Я давно, пару недель уже не бывал в метро.
Все было хорошо.
Фотография смотрела на меня своими глазами оттуда, из ящика, и я видел ее, слившуюся в одну улыбку. Нечеловеческую, живую, жуткую.
Щелкнул чайник.
Вода вскипела.
Я опять сидел один и пил чай, обжигая губы горячим зеленым напитком. Кот сидел на соседнем стуле и смотрел на меня обычным кошачьим загадочным взглядом.
Все хорошо. В моей жизни не все так плохо на самом деле, только чай горячеват, а в остальном же все в порядке. Я жив.
Я жив?
Жив…
Ну, раз я чувствую горячий чай, значит я жив, а это уже немало. Жизнь дана один раз, как нас учит Библия, а значит ей надо радоваться, даже если она тебе не нравится, как плохой секс втроем. Тебе, может быть, и не понравится, но хотя бы попробовать надо. Хоть раз в жизни. Потому что пока не попробуешь, не поймешь. Вокруг есть тысячи людей, чья жизнь висит на волоске, тысячи людей, которые хватаются за жизнь всеми возможными способами, которые боятся умирать. Тысячи людей, умирающих долго или медленно, мучительно и безболезненно – от больных коронавирусом до зарезанных в драке и убитых выстрелом в голову, когда у тебя просто выключается свет. Каждый человек боится смерти, каждый человек не знает, что его ждет. Но хоть раз в жизни попробовать стоит.
Боязнь смерти – акт конформизма. Человек всю свою историю приспосабливается к условиям, создает наиболее комфортные условия, наиболее приятные, безопасные. Недаром же феодалы передавали свои титулы, замки, свои регалии по наследству, пытаясь обрести жизнь в своих детях. Не сами люди жили, жили их графские титулы, их сотни крестьян, поместье, кареты, а они лишь были тем движком, тем механизмом, который тащил этот комфорт. И постепенно человек обрастает жировой подушкой, придумывает тупые, блевотные ток-шоу, перестает мечтать и впадает в сплошной комфорт. И как этому человеку бросить свою квартиру, машину, последнюю модель телефона, джинсы, попойки по пятницам и измену жене с секретаршей? Вдруг там, за гранью нет секретарш и джинс?
Как человеку там жить, в таком случае. Тут все просто, а там нет. Смерть – это абсолютная точка выхода из зоны комфорта, абсолютный акт свободы, ведь только животное, рожденное для жизни и созданное для нее (а нет более приспособленного для жизни существа, чем человек) обретает свободу, прикасаясь к смерти.
Но попробовать стоит.
Стоит пробовать жить, потому что кроме этого нам ничего не остается.
И я живу.
И я застрял в этой квартире на месяц. А может и больше. Это квартира моей жены. Бывшей жены. Недели две назад, аккурат до того как диктор начал зачитывать мантру, в один прекрасный день, она просто уехала. Возможно, здесь был виноват я. Я что-то не сделал, не доглядел, не построил. А она решила поменять свою жизнь, начать ее заново – новый город, новая работа, подруги. Новый мужчина. Новая жизнь.
Новая жизнь, запах свободы, запах приключений, ощущение, что тебя вперед несет быстрая река, своими заботливыми волнами оберегая от острых камней и торчащих веток, это опьяняющее, окрыляющее чувство чего-то необъяснимого, чувство поворота на горной дороге, когда открывается сногсшибательный вид на море, горы, небо. Небо, уносящееся вдаль, в космическую бесконечность.
А я остался где-то на обочине, отплевывая пыль.
Я застрял в этой квартире. Видимо, надолго.
Вопрос жилья никогда еще не стоял перед человеком так остро, как в современности. Никогда еще люди так сильно не переживали из-за бетонных склепов так сильно, судорожно не искали деньги, чтобы выплатить долги. Сколько еще месяцев я не смогу снять новое жилье? Сколько еще времени я вынужден жить здесь, потому что мой ключ не подходит к другой двери?
Не подумайте, моя жена, моя бывшая жена позволяет мне здесь жить, она благосклонна, она позволяет здесь жить на время самоизоляции без платы. А потом я найду новую крышу над головой. Не подумайте, она проявила себя хорошо, даже когда женщина тебе изменяет и уничтожает, выжигая, вымораживая, выкорчевывая твои чувства и веру в любовь, она может держаться человеком и поступать более-менее честно.
Или ей просто все равно.
Щелкнул выключатель. Кот прыгнул зачем-то на стенку и случайно задел белую кнопку. Во тьме ко мне тянулись сотни рук, сотни лиц, тысячи пальцев, шипели змеи и шаркали тяжелые ступни.
Кот чихнул.
Все прекратилось.
Пора было пить своего спасителя. Пора принимать внутрь ту самую спасительную, ангельскую жижу, дающую тебя, темный, бархатный дурман. Тот ангельский напиток, с которым ты проваливаешься сквозь.
Вот уже пару дней я не могу уснуть. Вот она – кровать, вот подушка, вот одеяло. Вроде пора спать. Вроде ты лег, закрыл глаза, укрылся, расслабился, но Морфей, этот жуткий, злой и безнравственный шутник сидит на краю твоей кровати в сполохах черных искр и улыбается своими белыми зубами. Этот противный, этот мерзкий, предательский бог смотрит на тебя своими впалыми, бездонными и пустыми, как бездна самого глубокими сна, глазами. И сквозь сумрак своей спальни, сквозь стук дождя по подоконнику ты видишь его белые-белые зубы и черные-черные глаза. И не можешь уснуть.
Голова, как лодка, севшая на мель, дает течь и начинает заполняться соленой водой мыслей. Они проникают литрами, смешиваясь с серым веществом мозга, разжижая его, кусая своими солеными ртами твою голову изнутри, вырывая куски черепа, не давая возможности уснуть. И на потолке остаются дырки, просверленные глазами, из которых льется, льется тьма, чернота, бессонница, заполоняющая глаза колючим песком. Ты лежишь, а фотография смеется, заливается хохотом, из коридора несётся скользкое «не пригодится!», Морфей, улыбаясь своими белесыми зубами, немного посапывает.
«Ица-ица» – разлетается по склепу.
«ИЦА-ИЦА» – несется над покойником, как поминальная.
«Не пригодится!» – подбирается к кровати, Морфей обнимает это скользкое и липкое, а оно лезет к тебе, к горлу, к лицу, к ушам, заползает внутрь.
И ты вырываешься из постели, вырываешься из объятий одеяла, толкая наглого Морфея, вылетаешь из комнаты, бежишь в коридор, включая попутно свет во всем доме, оттуда в другую комнату, падаешь на колени.
Желтый свет.
Испуганный кот смотрит, недоумевая. Тихо. Нет ни Морфея, ни Ица, ни смеха. Ты стоишь пустой посреди комнаты. Там, внизу, десяток таких же комнат, наверху еще пять. Влево, вправо – не перечесть. Какой день подряд там безвылазно сидят люди?
Боже, какой, какой сейчас день?
А фотография ехидно улыбается.
Пляж. Ты лежишь на теплом песке, вместо пропотевшей постели. Легкие лучи солнца касаются твоего лица. А на песке постепенно вырисовывается ее лицо, ее губы, глаза, они смотрят, а потом исчезают, и снова пустота и тьма.
Я проваливаюсь в темноту. Слава тебе, о снотворное, слава тебе, о, Валериана, слава тебе темнота!
Ица!
Пляж. Как будто пляж разверзся в твоих глазах, как будто в них насыпали песок, пока ты не видел. А кто? Кто мог насыпать песок? Я же не спал, я всю ночь не спал, я всю ночь не мог уснуть, я всю ночь не спал, не спал!
Или спал?
А если я спал, значит кто-то и правда мог насыпать песок? А какой он насыпал? Надеюсь, ой как надеюсь, что он насыпал чистый песок, иначе, иначе я потеряю глаза. А может и лучше!
Если я потеряю свои глаза, я смогу одолжить пару у фотографии на кухне. Как она смеется!
Вы слышите?
Вы слышите этот отвратительный хохот? Вы слышите это мерзкое хихиканье?
А я слышу его постоянно! Каждую секунду в этой проклятой квартире! Я слышу, и слышу, и слышу!
Вот бы песок насыпали в уши.
Дверь. Вдруг кто-то пройдет через дверь и насыплет песок? Я же закрывал дверь, я проверял, что я закрывал дверь, я проверял, я точно помню. Но.
Вдруг ее кто-то открыл? С той стороны. Вдруг кто-то нарушил мою изоляцию? Или с этой. Вдруг это даже сделал я сам?
Я не мог. Я не мог нарушить самоизоляцию! Не мог!
Надо, надо пойти и проверить дверь, надо пойти и проверить, закрыл ли я ее. Отбрасываю одеяло, как сердцеед отбрасывает очередную любовницу, и направляюсь в коридор, к двери. Ласкаю пальцами холодный металлический замок, кручу его до упора, пока он не издает щелчок. Один оборот.
Один оборот!
А надо два, значит, я закрывал, значит, никто не мог ко мне проникнуть домой, значит, я не мог никого пустить. Значит, я законопослушный гражданин! Значит, я молодец!
Возвращаюсь обратно к постели. Темная комната напоминает вырытую яму, стены напоминают жирный чернозем, из которого хищные, ползающие черви таращатся на тебя своими пустыми, слепыми рожами.
Свет! Открыть занавески! Срочно!
Я бегу к окну, с ног падают налипший мусор и песочек из прихожей. Дергаю занавески.
За окном разлегся укутанный ночной дымкой холодный ночной город. Промозглое небо, охваченное красным заревом, дымка, темные, похожие на надгробия старого детского кладбища, многоэтажки. Уходящие вдаль дома большого города напоминают марсианский городской пейзаж, кажется, что будущее уже пришло к нам, а мы и не заметили, и самые худшие ожидания сбылись, и мы оказались в пространстве огромных, бесформенных домов, бессмысленной жизни, где человек не нужен.
Человек потерялся среди домов и надгробий. И человек исчез.
Я услышал шорох в коридоре, как будто кто-то прошел тяжелыми, липкими ногами по полу. Тот, у кого дома есть кот, либо же другое существо, не будет одинок, он не будет бояться упавших вещей, странных шумов и вообще – всех ночных призраков, наседающих на одинокого человека.
Но шаги повторились, только уже в другую сторону. Я укрылся одеялом, повернулся на другой бок и попытался уснуть, но вдруг послышался стук в дверь. Кто-то сильно бил о металл. Соседи? Полиция? Грабители? Врачи? Кто идет ко мне, кто и что готов мне принести?
Коридор, дверь, разрывающаяся от ударов, глазок.
За дверью, в свете тусклой лампочки на общем этаже стоял человек в черном костюме в белой рубашке с красным галстуком и головой кролика. Голова была покрыта белым мехом, впереди поблескивал влажный розовый носик, венчали голову два больших, неестественно огромных уха и только глаза были человеческие и безумные.
Мистер Кролик бил в дверь своей правой рукой, щелкая огромными передними зубами.
Я отшатнулся от двери, правую ступню пронзила острая, режущая боль. Не помню, как я упал, не помню, как пришел в себя, и как стук прекратился.
Темный коридор, кровь, вырывающаяся из моей ступни, пульсирующая боль, тишина. Кое-как поднимаюсь и смотрю в глазок, там никого нет, только желтый свет лампочки. Кусок стекла в моей ступне жжёт нещадно, я, встаю на одну ногу и щёлкаю выключателем. Коридор кажется больше, кажется, что он увеличился раза в полтора или два, но сейчас надо выковырять стекло, а потом уже думать о коридоре и кролике, боже, что со мной происходит? Может это розыгрыш? Да, скорее всего какие-нибудь дети развлекаются, нацепив маску.
Маска! Нужно найти маску, вдруг меня заразят.
Кусок стекла выпадает из ноги весь в брызгах крови, на полу небольшая лужица. Я открываю входную дверь, в желтушном свете передо мной предстают выемки, впадины, двери, похожие на лунные кратеры после удара метеорита. И где-то в подъезде, откуда-то с лестницы звучит постукивание кроличьих зубов – «цык, цык, цык, цык», шаркающие шаги.
Я закрываю дверь и проворачиваю все замки до упора. Снова тишина и никого.
Разберусь завтра, а сейчас пора убрать кровь и стекло. Я снова иду за веником и совком, а заодно и за тряпкой, чтобы вытереть кровь. Открываю дверь чулана, нащупываю веник, и вдруг под полкой с шапками обнаруживаю небольшую белую пластиковую дверцу, такую небольшую, чуть больше той, что в ванных над счетчиками. И ведь я раньше ее не замечал, не видел, не знал о ней.
Я аккуратно открыл дверцу, оттуда пахнуло мокрой землей, легким сладковатым ароматом и сыростью.
А потом сразу же засмеялась фотография на кухне, она засмеялась так, что я вздрогнул, шлепнул раненной ногой об пол и повалился в открытую дверцу.
Фотография продолжала смеяться, а я уже лежал в небольшом колодце. На полу была разлита холодная вода, а под ней как будто смотаны толстые провода. Вдруг провода встрепенулись, разбежались из-под меня, а потом стали заползать мне на грудь, ноги, живот, руки, лицо. Змеи. Разные – большие, маленькие, черные, красные, шипящие и молчащие, испуганные и рассерженные, они лезли на меня огромным бесформенным клубком, перевиваясь между собой, медленно заползая мне в уши, нос, рот, пытаясь выколоть и вползти в глаза, добраться до самого мозга.
А фотография смеялась, фотография насмехалась, ржала, как сотня довольных матросов, нашедших дешевую шлюху. Я пытался откинуть змей руками, бил ногами, кричал, но, казалось, не было им числа – скользким, мокрым, извилистым. Вода попадала мне в рот, нос, я начинал захлебываться, когда, уже собрав все свое, рванулся наверх, вцепившись руками в открытую дверцу, подтянулся, закинул одну ногу, вторую, вылез.
На руках, ногах, на теле, еще висели, вцепившись в кожу, как пиявки, небольшие полосатые змееныши, я стал скидывать их, вырывая руками вместе с кусками мяса, кровь лилась на пол, а фотография все смеялась, все громче и громче, в дверь снова ударили, снова на общем этаже раздалось «цык-цык», отчеканенное двумя огромными зубами, из коридора неслось «Ица-Ица! Она не пригодится!», а Морфей мирно спал рядом на лежанке для кота. Из чулана повалили змеи, они выпадали из двери сплошным потоком, надвигаясь на меня цунами, заполняя квартиру, стены которой недавно казались мне стенами могилы с сотнями слепых червей.
«Не пригодится».
Я рванулся на кухню, синий состав бросился сквозь подземное пространство. Я открыл ящик, выкинув из него все ненужное барахло и начал ломать на части оглушительно смеющийся магнит. Она смотрела с него на меня и смеялась, а я не мог его разломать, а она смеялась, а я не мог, не мог разломать.
Баллончик с дезодорантом и зажигалка. Я чиркнул кремнем и нажал на дозатор, вспыхнуло пламя, картинка на магните стала скукоживаться, вспыхнули скатерти, салфетки, полотенца, кухня загорелась, а мои колени уже ласкал сплошной поток змей, и я направил пламя на него. Я схватил нож и зажал его в руке, продолжая поливать огнем ползучих мразей, гады сгорали с легким хрустом и испарялись. Когда я вышел в коридор со своим оружием, то увидел, как огромная жирная змея держала во рту что-то серое. Сквозь блики огня я разглядел хвост кота.
Я бросился на змей с двойным усердием и поливал их огнём, пока мой баллончик не иссяк. Замок входной двери щелкнул, и она открылась. С желтушного общего этажа пришли не один, а с десяток кроликов в странных белых одеждах, пара из них была в отвратительной серой форме, но этого я и ждал. Перерезав горло спящему Морфею, я бросился на незваных гостей, раздавая удары направо и налево, пока меня не свалили с ног, потом я почувствовал, как меня ужалили в руку.
Я провалился в темноту. Слава тебе, о снотворное, слава тебе темнота!
«Уважаемые петербуржцы и гости города!»
Пляж. Я снова лежу на теплом песке вместо пропотевшей постели. Легкие лучи солнца касаются лица. А легкие соленые волны медленно слизывают ее лицо, ее губы, глаза, очертания теряют узнаваемость, постепенно трудно вообще понять, что это было.
«Не пригодится!»
Щелкнул выключатель, я остался в темноте один. Слава Богу, что я здесь один. Наконец-то я полностью изолирован от вируса. В краешек окна палаты мне виден небольшой, изрезанный линиями, кусок города.
«Соблюдайте режим самоизоляции, не забывайте проветривать помещения, при признаках недомогания вызывайте врача».
Сам человек потерялся среди домов и надгробий. И человек исчез.
«…в случае нарушения режима самоизоляции предусмотрена ответственность вплоть до уголовной».
Об авторе
Владимир Коваленко, Санкт-Петербург. Писатель-постмодернист, автор романов «Ах-Куй» и «Из-под ногтей». Любит сладкое, котиков и Веничку Ерофеева.
