Вспомнил я тут одну занимательную историю. У нас в классе орудовала парочка воинственных гопников. Конечно, один из гопников был самый ярый и отмороженный, и звали его Антон. Антон по кличке Парасон. Что за кличка? Не знаю. Знаю только, что по-беларусски это зонтик и что гопник в любом своём проявлении мало когда похож на зонт. К быдло-лайфстайлу Антона предрасположил генетический дефект – уже в пятом классе, а то и раньше ростом он был выше многих учителей. Конечно, дело не только в генетике – сам по себе человек был скверный.
Нормальных людей Антон унижал, бил, когда выдавался удобный случай, ни во что не ставил. Характерно было и то, что вокруг него образовалась родственная ему шайка – из когда-то более-менее адекватного народа, которые теперь, переметнувшись на его сторону, на сторону силы и скудного ума, очень быстро усвоили все его методы доминирования над другими школьниками.
Я Антона, конечно, презирал. Я был человеком свободолюбивым, и, когда мне ни за что ни про что прилетало от быдла, меня это очень злило и огорчало. Я пытался вести переговоры. Мирным, разумеется, путём. Взывать к совести, объяснять, как работает вселенная и что такое карма, разжёвывать ему прописные истины, что, мол, не стоит так с людьми, иначе самому в самый неожиданный момент прилетит ответочка, ну и в таком всё, нравоучительно-библейском, духе.
Чем больше я пытался до него достучаться логикой и здравыми размышлениями, иногда даже припугиваниями, что, мол, доложу в высшие инстанции, а иногда и давлением на психику, вроде точечных реплик «Позор таким быть» или «Не забуду!», тем больше Антон наглел и тем меньше его интересовали разумные доводы и соответствие нормальным человеческим критериям морали. Мы, не поверите, даже кооперировались с адекватными учениками и пытались брать количеством, хорошо сдобренным ещё и нашим качеством, ведь мы были умны и находчивы, но Антона и его шайку это только потешало. Они зверели всё больше и всё больше себе позволяли непозволительного. Этакий буллиинг на манер лихих девяностых. Впрочем, на дворе девяностые и были, что тут удивительного...
Так продолжалось достаточно долгое время. Энтузиазм масс поутих, смирением подёрнулись наши лица, мы поняли, что этих имбицилов уже ничем не исправить, ну или почти ничем, а так как воспитаны мы были в основной своей массе в семьях интеллигентных, то пускать в ход кулаки как-то даже не приходило нам в голову. Из года в год мы терпели террор и унижения и даже чуть было совсем не покорились. «Такова жизнь», – бормотал кто-то с первой парты сдавленным голосом себе под нос, а с последних рядов ему в затылок летела от быдла какая-нибудь тряпка.
Что и говорить, методы были испробованы все до единого: я даже пытался влиться в их ряды и стать инсайдером, чтобы расшатать им нервы, сломить их идеалы и развалить эту организованную шпану изнутри самым коварным образом. Проблема оказалась в том, что мне у них понравилось. Это очень повышает самооценку, когда издеваешься над слабым. Я стал покуривать, попивать и в итоге чуть было там не остался, но в последний момент себя одёрнул, напомнил себе о своей миссии и что я всё-таки из интеллигентной семьи, что быдло мне не так уж импонирует, и спустя год-полтора не без ностальгии по своему образу зверя подал официальное заявление об отставке.
Это ополчило недоумков против меня ещё больше: среди них предательства были низшим из поступков, не поощрялись и считались грехом похлеще зоофилии. Меня выловили где-то около стадиона. Их четверо, я – один. Я сразу прикинул, что шансы мои мизерны, а местами даже отрицательны. Началась потасовка, меня швыряли, как мешок картошки, а я всё думал, как жаль, что не доживу до окончания школы, как жаль, что не получу красный диплом, как жаль, что не увижу свою племянницу... Как в фильмах, один кто-то толкал меня в сторону другого, второй же отталкивал к третьему, и так вот я, значит, по кругу болтался туда-сюда, не зная, пинаемый и раздавленный, что делать.
В конце концов меня вытолкнули из круга позора – я оказался перед Антоном. Я задрал голову и посмотрел в его нахальные, полусмеющиеся гопницкие глазки. Он ликовал и по выражению его физиономии было понятно, что сейчас он наконец со мной разделается. Финал был близок, и мне даже уже не было почему-то страшно. В мыслях всё самое страшное со мной произошло, меня закопали вон под теми воротами, где я прошлым летом стоял вратарём, осталось только дождаться, когда это произойдёт в реальности. Оставалось недолго.
Странно, конечно, полагал я, что все эти годы увещеваний, криков «Позор!», на него не подействовали, что за всё это время он не одумался, ведь я ему разжёвывал основы бытия, что он не позволил руководить внутренними процессами тем, кто умнее и смышлённее, кто сидел ближе к началу класса, а не к его галёрке, где тёмные ряды отморозков портили всё впечатление о нашем в остальном относительно достойном Б-классе. Странно, думал я, смотря в его обиженные жизнью глаза, что его не напугали ни доклады учителям, ни звонки родителям, ничего не помогало – передо мной была цельнометаллическая оболочка, но я знал, что внутри, как и у каждого, у него марципановая жижа. Каждая минута, проведенная на лице нашей планеты, делала Парасона только хуже. Он гнил и не собирался, как видно, в своём разложении останавливаться.
По нашим расчётам человек, если к нему достаточно долго взывать, нравоучать его и образумливать, наконец услышит эти обращения, пересмотрит свою жизненную позицию, станет благоразумным и в один день придёт в школу с поникшей головой, чтобы перед всеми публично извиниться, стать тихим-тихим и молча уйти, чтобы никогда больше не возвращаться. Но мы допустили ошибку. Мы не учли, что это дорога с односторонним движением. Интеллигент может скатиться в гопники, а вот гопарь интеллигентом вряд ли когда-нибудь станет. В общем, мы вели переговоры с быдлом так, как будто перед нами было разумное существо.
И вот, оказавшись в окружении шавок-подхалимов перед Антоном, я вдруг понял, что быдлу ясны только лишь быдло-методы и ничего другого с позиции своей фантомной власти ему не понятно. Тогда-то я и вмазал подонку по щам со всем доступным отчаянием, которое меня переполняло. Я знал, что терять в общем-то нечего. Либо ещё годы тирании, либо я сломаю к чертям эту систему, пусть и ценой синяков и кровоподтёков.
На стадионной площадке воцарилась тишина. Я слышал, как каркают вороны и ветер, ошарашенный, гуляет меж воротных штанг. Окружавшие меня в почтении замолчали и с ужасом уставились на Антона, по лицу которого струилась из носа алая кровь и который в растерянности, кажется, языком пытался нащупать выбитый зуб. Пауза затянулась, всем было неловко, никто не знал, как быть, никто не был готов к такому повороту событий. Антон что-то сказал, попытался по крайней мере сказать, но губы его не слушались, они были опухши и разбиты, получилась белиберда, и все стеснённо начали с него хихикать. Я с удивлением наблюдал за происходящим. Парасон как-то скукожился, в глазах его читалось раскаяние и страх, он искал взглядом поддержки среди своих плебеев, но никто не решался ко мне подойти, и в конце концов он молча и поджав хвост скрылся за углом школы.
Шайка его геен, поникнув, перешёптываясь и с опаской поглядывая в мою сторону, тоже удалились. С тех пор в классе нас никто не донимал. Воцарились покой и гармония. Банда вскоре как-то сама по себе без вожака развалилась, Антон пытался вернуть себе былое влияние, кого-то запугивал, кого-то подкупал, но это вызывало только сострадательный смех жалости, все его сторонились. «Зонтик» обосрался перед своими подчинёнными, и уже ничто не было в силах восстановить его на прежней позиции. В какой-то момент, помню, он даже обратился ко мне за помощью: он захотел хорошо учиться, стать уважаемым человеком в обществе и просил объяснить ему что-то по математике. Не помню, помог я ему или послал к херам собачьим – скорее всего, конечно, второе, – но в общем интеллигента, скажу я вам, из него так и не вышло.
В последний раз я слышал, что он продаёт велосипедные покрышки на Гомельском рынке...