Пять счастливых лет в Зининой жизни. Она и светская дама, и художница. Жизнь удалась. Вот только детей у нее нет. И она завидует подруге, у которой двойня, и сестре.
Продолжение повести Ивана Карасёва "Ниточка жизни"
Начало:
1. Как жили молодые девчонки в послевоенном Ленинграде
2. Начало Зининой жизни
3. Поход в магазин оказался началом новой жизни
4. Конец раздумьям. Зина выбирает новую стезю
5. Первый визит к художнику
6. Позировать обнаженной? Раздеться перед посторонним мужчиной? Зина, тебе решать...
7. Портрет в стиле "советское ню"
8. Любимая натурщица Зина
9. Стоит ли сравнивать двух мужчин, деливших ее постель?
10. Любовные страсти повсюду: и в мастерской художника, и в больничных кабинетах
11. Зина проиграла бой за место под солнцем
12. В Зининой жизни - сплошные утраты
13. День рождения Зины
14. Если 37-ой прошел мимо тебя, не шути о нем, Зина
15. Карабкаться вверх, подняться, распрямиться...
16. Зина царит в мастерской
17. Твои картины злы. Чем, Зина, не угодил приютивший тебя Ленинград?
18. Зинина свадьба
19. Новое увлечение Зины
Дома Зина постаралась поскорее проскользнуть к гардеробу, переодеться в домашнее и закинуть подальше кофточку с неправильными нитками.
- Как поработали? – раздался голос Водовозова из курительного уголка.
«Поработали, - просвистело в голове Зины, - поработали хорошо, только ты об этом ничего знать не должен. Перед сном обязательно в душ, иначе можно прогореть!» Но вслух ответила спокойным голосом:
- Хорошо, Саша, очень хорошо. Я говорила, у Дмитрия Петровича несколько другой подход к моему творчеству («творчеству», поймала себя на слове Зина). Это очень хорошо, я стала использовать новые полутона, ты знаешь у него и табличка по смешиванию очень обширная, я такую же хочу. Мне твоей уже не хватает.
- Достанем, любимая. Не беспокойся. Всё у тебя будет. Мне-то она не нужна, ты же знаешь, не пользуюсь.
- Какой ты у меня заботливый! – Зина поцеловала мужа в щёку и быстро отстранилась. У Саши было острое чувство обоняния, и он мог уловить запахи чужого пота и не только.
В тот вечер Зина легла пораньше, сославшись на головную боль. Водовозов отговорку проглотил и уселся с сигаретой и томиком Блока.
Казалось, всё закончилось тогда благополучно для Зины, но вот занятия после происшедшего у Кучкина и Зины не задались. На следующий день он позвонил и сообщил, что не может принять Зину, как договаривались. Потом нашёл ещё причины, чтобы перенести следующий сеанс. Наконец, когда урок всё-таки состоялся, он был чрезвычайно холоден, держал дистанцию, не приближаясь к Зине ближе, чем на полметра. Ограничивался только сухими комментариями Зининой работы: «Здесь погуще надо бы, тут вы («вы!»), голубушка, завели линию далековато!» Зина уже была внутренне готова к чему-то подобному, она чувствовала, что сегодня ничего не будет, что скала не обрушится на неё, но хотела понять почему. Неужели совесть замучила или боится повторения той неудачи? «Глупость какая, - не переставала удивляться Зина, - видел же, что покорил её тело, что оно полностью отдалось в его владение». Но Кучкин молчал, и лишь по окончании сеанса, отводя взгляд в сторону, и явно опасаясь порывов со стороны Зины, каким-то подрагивающим голоском промямлил:
- Нехорошо у нас вышло, Зина, грех это, - и он покосился на неприметную иконку Богоматери с младенцем в самом тёмном, незаметном уголке мастерской.
Зина её раньше и не примечала. «Та-ак, встречу Молотова с трудящимися рисуем, а сами потихоньку в Христа веруем, - сообразила Зина. - Ох и времечко! Даже таких исполинов ломает!»
- Грех, - повторил Кучкин, - не удержался я от соблазна, жену приятеля хорошего в постель затащил. У меня эта мысль в мозгу всё время сверлила, видишь, Бог есть, и он не дал мне возможности насладиться тобой в полной мере. Не дал, значит, нельзя. Нельзя, Зина, в общем ты меня прости, если сможешь. Не должен был я соглашаться тебе уроки давать. Ведь я тебя сразу возжелал, когда увидел нагой, тогда у Александра Николаевича. Да и как не возжелать такое тело! С тебя мадонн писать надо, а не спортсменок или там этих, как его, экскаваторщиц. Знал я, что не выдержу, но позвал домой, а мог ведь и в Академии после занятий со студентами. Но там, понимаешь, девушка моя, не здесь. Там постоянно полно людей. Грешен я с женщинами всегда был, и даже на старости лет не изменился. Так что прости. – Кучкин завершил свой монолог и уставился на Зину, только не в декольте в этот раз, а прямо в глаза, словно в гляделки играть собрался.
Зина выдержала его взгляд и, не отворачиваясь, прошептала, приблизившись своими губами к его губам:
- А я в Бога не верю, и в коммунизм тоже не верю, я в себя верю. А ты мне, моему «себе» такое сделал, такое, - Зина на мгновение задумалась, подыскивая нужные слова, - ты меня счастливой сделал, пусть на двадцать минут, но сделал.
И Зина впилась в его манящие губы в последнем поцелуе.
После этого, для приличия они устроили ещё два занятия и всё. Художник Кучкин исчез с пути Зины. «Так оно и лучше, - здраво рассудила Зина, - не будет соблазна, главное с ним не встречаться». Но помощь Кучкина оказалась очень ценной. Он со своей тягой к сценам деревенской жизни открыл Зине забытый ею мир, оказалось, что в нём существовал не только дядькин огород с коровой.
А через два года Зина узнала, что Кучкин бросил всё: и квартиру, и место в Академии, сдал членский билет Союза художников и уехал в монастырь под Псковом, где вернулся к своему первоначальному ремеслу – стал писать иконы. Говорили, делал это великолепно, некоторые лики и образы его кисти попали в собор в Троице-Сергиевой лавре, где служил сам патриарх. Наверное, иконопись была настоящим призванием художника Кучкина.
***
Минуло пять лет. Они многое изменили в жизни Зины.
Во-первых, она утвердилась в статусе законной супруги известного художника. И хотя их личные отношения протекали в более спокойном русле, и прежняя страсть телесная постепенно уступила место размеренной супружеской взаимности, но от этого чувство Водовозова нисколько не ослабело, частично плотское уступило место ментальному. Водовозову теперь также важно было обладать Зининым телом, как и демонстрировать окружающим красавицу-жену. Она умело вошла в «его круг», даже сама порой, не будучи человеком чванливым и высокомерным, употребляла это выражение: «Саша, ну в нашем кругу так нельзя, так не принято!» И на всех официальных мероприятиях, где допускалось присутствие супруги, она теперь неизменно появлялась. И обязательно под руку с Сашей, она его даже на светских раутах далеко не отпускала, хотя сама могла позволить себе покинуть своего благоверного ради интересного собеседника. Она воспринималась многими как дополнительное украшение мероприятия. И не только ввиду своей роскошной фигуры. Одетая по последней моде, с тщательным, но не броским макияжем и профессионально уложенной причёской «пудель» с валиком на макушке и локонами по бокам она вызывала зависть женщин и неподдельный интерес мужчин. Зина даже переросла уровень Союза художников и широким шагом вошла в «светское» общество Ленинграда. Теперь, несмотря на явную нелюбовь Водовозова к подобным выходам, они присутствовали на всех значимых премьерах в театрах, на открытии выставок, участвовали в самых разнообразных событиях культурной жизни. Три раза их даже приглашали на торжественные приёмы в Смольный. И там, среди записных партийных дам, надменных жён совпартслужащих высокого полёта, Зина умела показать лоск завзятой светской штучки.
Во-вторых, в начале пятьдесят пятого года Зину приняли в Союз художников. Отныне она могла с гордостью считать себя настоящей художницей, а не просто супругой Александра Водовозова или вовсе лишь его натурщицей. Прошла первая персональная выставка Зинаиды Клещёвой. Правда, не в выставочном зале большого музея, а в Доме культуры имени Кирова и, конечно, не без помощи Саши, он знал «нужных» людей, знал в какие двери надо стучаться. Потребовалось не раз, и не два принять на званый ужин нескольких не очень приятных, но необходимых коллег по цеху и изображать радушную и хлебосольную хозяйку, улыбаться преемнику Николаевского на посту председателя Союза, причём личности не менее омерзительной. Но оно того стоило, ведь всё-таки выставка состоялась, её выставка, её картины смотрели посетители. Водовозов организовал даже благожелательную рецензию в «Ленинградской правде».
В-третьих, кое-что стало меняться в стране. Умер Сталин. И хотя лицо «Отца народов» смотрело со всех плакатов и с высоких трибун раздавались славословия в честь партии «Ленина-Сталина», стали потихоньку возвращаться отсидевшие. Сначала разрешили вернуться в большие города тем, кому туда после отбытия срока дорожка была заказана, потом появились отпущенные раньше времени и медленно, тихой сапой, пошли посмертные реабилитации.
Однажды Водовозов вернулся домой какой-то возбуждённый, размахивая свежей газетой:
- Представляешь, всё-таки они начинают массово реабилитировать. Я в прошлом году не поверил, когда вернули честное имя «ленинградцам», а сейчас что ни месяц, то опять громкая реабилитация.
Зина недоумённо посмотрела на мужа:
- Саш, ты о чём? Кто такие «ленинградцы»? Мы все тут ленинградцы.
- Зиночка, ну я же тебе говорил, вспомни: Кузнецов, Вознесенский, Попков, у которого моя картина висела. «Ленинградское дело»!
- А это, конечно, помню, просто ты так сказал «ленинградцы», я и не поняла. Так кого ещё?
- Да уже немало, Белу Куна, Гамарника, вот сегодня академика Вавилова.
Ни одного из перечисленных имён Зины не слышала, хотя нет, последнее всего несколько лет назад было на слуху.
- Ты ничего не путаешь? Академик Вавилов ведь вроде умер несколько лет назад. Своей смертью. Он большой шишкой был, Председатель Академии наук, кажется.
- Президент Академии наук, - поправил Водовозов, - Сергей Иванович Вавилов, да, он умер году в пятьдесят втором. А реабилитировали его брата – Николая Ивановича Вавилова, тоже академика. Он был директором института растениеводства на Исаакиевской площади.
- А-а, - равнодушно протянула Зина, даже не стараясь изобразить интерес к судьбе репрессированного учёного, - ну и что? Одного реабилитировали, второго, такими темпами они будут до скончания века реабилитировать.
- Зина, ты не понимаешь, Вавилов был светило, мировая знаменитость, он жил одной наукой, а ему антисоветскую деятельность впаяли. Позор какой! Такого учёного!
Тут Зину осенило:
- А у него часом твоих картин не висело?
- Нет, но я его знал немного, даже неожиданно для себя самого предложил портрет написать, но он отказался, позировать некогда ему было. Я был готов работать и по фотографии, но он всё равно не согласился. По-моему, очень скромный человек был, все силы науке отдавал, а на него всё подряд вешали – и Академию сельскохозяйственных наук и ещё что-то.
- Понятно, а у тебя ещё много таких знакомых было, ну, как тот, Попков, как Вавилов?
- Много, Зиночка, много. Я же тоже в верхах вращался, а их тогда под корень вырезали, партийных руководителей почти всех, учёных много, производственников, генералов несметное число. – Водовозов явно разволновался, стоял красный как рак, и пот на лбу выступил.
Зина внезапно осознала, как страшно было все эти годы его Саше. Раньше только удивлялась, чего это обладатель такого количества званий и наград трясётся из-за какой-то картины у бывшего первого секретаря горкома. А теперь дошло. Вот, где собака зарыта, оказывается. За любое из тех знакомств могли Водовозова притянуть, ведь много не надо было, это она понимала всегда.
- Ну успокойся, всё это в прошлом, присядь на кресло, - Зина приобняла супруга и подвела его к телефонному креслу, - чаю сделать?
- Пожалуйста, - Водовозов посмотрел влюблённым взглядом на заботливую жену, - сделай, любимая.
Зина не заставила повторять дважды и отправилась на кухню.
- Не волнуйся за меня, теперь за такое уже не сажают, - крикнул ей вдогонку Водовозов.
Зина и не волновалась, она прекрасно понимала, что времена изменились, её беспокоила другая мысль. Если стали освобождать, то должны отпустить и Валю, если он жив, конечно. Валя, Валя, а вдруг он объявится? Ну нашёл же её этот, Сумароков, нет, как его? А, Сухоруков, и Валя найдёт, если захочет. Сердце застучало учащённо, не все шрамы там ещё зарубцевались, не всё травой поросло. «Боже мой, Валя, ну когда же ты мне дашь жить спокойно! Ведь нельзя же так! Ну объявись уж наконец, чтобы исчезнуть навсегда!»
Но Валя не объявлялся, вместо него нарисовалась Маша, та самая Маша, которую она позвала на свадьбу, та самая, что страдала по ребёнку, точнее по его отсутствию. После вечера в «Метрополе» они ещё встречались пару раз, гуляли в парке Победы, болтали, щебетали как две птички на ветке. Но очень скоро стало понятно, что у них крайне мало общих интересов, и темы для разговоров иссякли. В лесенке живописи они уже стояли на совсем разных, далёких ступеньках. Зина уверенно писала сложные сюжеты маслом, а Маша, занимаясь с очень милым, но таким нетребовательным старичком Максим Максимычем, дальше уровня акварельной глазури не поднялась. Ещё меньше интересовали Зину отношения Маши с коллегами по бухгалтерии института со сложным названием Гипро что-то. Зине наскучила быстро и вечная тема подруги: родить, как, от кого. Потом они ещё несколько раз созванивались, но телефонные беседы подружек оказались ещё более короткими. К тому же, живя в восьмикомнатной коммуналке, Маша не могла долго болтать, телефон постоянно требовался кому-то из соседей. И вот после лет четырёх молчания Маша позвонила.
Стояло солнечное воскресное утро, первые числа сентября, кроны тополей за окном подёрнулись едва заметной желтизной. Зина как раз вышла из ванной комнаты, когда зазвонил телефон. Запахнув получше халат, Зина завязала пояс бантиком и неторопливо направилась к аппарату.
- Алё, - лениво процедила она.
- Зина, привет. Это Маша Скворцова.
- Привет, Машуня, - неожиданно для себя обрадовалась Зина, - как поживаешь?
- Хорошо, представляешь, два года назад я родила двойню. Мальчика и девочку. Я о таком и мечтать не могла.
- А чего же молчала два года?
- Да вначале как-то не до звонков было, всё же две глотки орут, плачут, сиську требуют. Плюс пелёнки, потом ползунки. Я как загнанная лошадь была. Хорошо, мама помогала.
«Мама помогала, - выделила последние слова Зина, - значит от проезжего молодца, решилась, смелая!» А вслух пожурила подругу:
- Ну могла бы звякнуть, я бы пришла, помогла может чем.
- Да как-то неудобно было, мы ведь давно ни единым словечком не перекидывались. А насчёт помочь, так особой нужды не терпели. Отец детей помогал, - Маша помолчала, - это с моей работы, он завотделом в институте, очень хороший человек, женат вот только, и из семьи уходить не хочет. Там тоже двое детей. Ну мы сразу оговаривали, что я на колечко не претендую. Ты же помнишь, вопрос ребром стоял, или так или никак.
- Помню, - подтвердила Зина.
- Но он очень хороший и деньгами помогает, у них бывают договора на коммерческой основе, а это хороший приработок. Нас навещает раз в неделю. Мама к нему тоже очень хорошо относится, и он к ней с большим уважением. Ты-то как? Расскажи, родила?
Зина вздохнула:
- Нет, ты знаешь не получается что-то. Может аборт виноват. Когда ещё Сашина жена болела, пришлось сделать, может ещё что, не знаю. А так всё хорошо!
Зина долго и подробно рассказывала Маше о своих творческих успехах. Зина прямо-таки видела Машу, слушающую её с раскрытым от удивления ртом. Даже слова не вставит.
- Ты меня слышишь? - наконец осведомилась Зина.
- Да-да, - спохватилась Маша, - ну и дела. Ты настоящая художница! Я раньше мечтала выбиться в профессионалы, но теперь уже точно не до того. Я и кисточку-то в руки не брала ни разу, как детей родила. А ты член Союза художников, выставку персональную провела! Как я тебе завидую!
- Ну окажись ты на моём месте, ты бы тоже добилась всего этого, ты ведь лучшей ученицей у Максим Максимыча была, - напомнила Зина.
Они поболтали ещё минут пять, Зина узнала, что их бывший общий преподаватель умер в прошлом году, но Маша, по понятным причинам, на похоронах не смогла присутствовать. Они обе ударились в воспоминания о покойном, но тут где-то рядом с Машей раздался требовательный детский голосок, и она поспешно попрощалась и повесила трубку.
Зина же ещё некоторое время продолжала сидеть около телефона и пребывала в раздумьях. «Надо же, как устроена жизнь, она мне завидует, и это понятно, а я ей, у неё двое, а у меня ни одного, и, наверное, уже никогда не будет. У Стешки тоже двое, и она мне завидует чёрной завистью, я чувствую. Ещё бы, она ведь с такой высоты упала, а я с таких низов на ещё большие высоты поднялась! Но не знает Стешка, что я ей тоже завидую. А чего? Мишенька хоть и не сделал военную карьеру, зато на производстве в почёте, передовик, в следующем году отдельную квартиру обещают. Стеша говорит, что Мишенька очень доволен, отвечает только за себя самого и ни за кого больше. Никаких проверок, учений, инспекторов. Сделал свой план, плюс сверху пять-десять процентов за счёт перекуров (курить он бросил), и всё – свободен, как птица, и голова ни о чём не болит. По дому Стешке помогает, мастерит много, все стулья и табуретки сам сделал, Стешка пишет за стол принялся. И ещё: кобелировать перестал, пивка выпьет после смены, если в дневную, и домой. Нормальная семейная жизнь, чего ещё надо? Плюс двое детей растут, старший, Миша, уже в школу пошёл».
Зина, конечно, лукавила. Только отсутствие ребёночка тяготило её, а в остальном ей, действительно, можно было лишь завидовать. Но даже из-за ребёнка она бы не променяла своё нынешнее благоденствие на семейную рутину в обычной квартире. Стирка, глажка, готовка, уборка, работа – так и жизнь пройдёт среди пелёнок, трусов и отбыванием трудовой повинности. Стешке ведь тоже пришлось устроиться на службу. Младшего отдала в ясли, а сама - в милицию, по своей военной специальности – регулировщицей.
Тоже весёлый вариант – дымом машинным дышать, под дождём мокнуть и на морозе мёрзнуть. Надеется, конечно, пристроиться на местечко потеплее, но когда? А время идёт. Молодость проходит.
Зина достала из ящичка под телефоном последнюю фотографию Стешкиного семейства. Стала снова рассматривать: старшенький симпатичный, на Стешку похож, но без намёка на девчоночность. В прошлом году наведывались в гости вчетвером. Зине младший Миша понравился, хорошенький мальчик. Взял всё лучшее: папину стать, а глазищи мамкины голубые, волосики соломенные, да не мамины жиденькие, а густые, как у Зины. Стешка располнела, куда делась её прежняя худоба? Теперь с карточки на Зину смотрела бочкообразная бабища с короткой стрижкой. А вот Мишенька, напротив, подсыхать стал, как крона старого клёна, теряющего ветви. Физический труд полноте мало способствует. «Да, у станка стоять, это тебе не в штабном кабинете галифе протирать, - произнесла себе под нос Зина, - но нет худа без добра. Не пьёт зато. Стешка говорит, только по выходным рюмку за обедом, рюмку за ужином – и всё. К станку пьяным не станешь. Без рук остаться можно». Зина сунула фото обратно, задвинула ящик и, вздохнув, пошла на зов мужа, предстояло традиционное воскресное семейное чаепитие.
Окончание повести Ивана Карасёва "Ниточка жизни" :
"...Ты, как будущность, войдешь..."
или полностью на сайте
https://www.jkclubtext.com/knigi
Вам может быть интересно:
У французской пары не было детей, и они взяли их в советском провинциальном детдоме