В бабушкиной квартире всегда пахнет пирогами, сушёным укропом и старыми, советскими духами. Здесь я всегда маленькая девочка, сколько бы мне ни было лет. Белые занавесочки, цветные махровые полотенца, весёлая клеенка на столе, герань на подоконнике - все, как в детстве.
Баба Валя встречает меня в чистеньком ситцевом платье в белый горошек. Аккуратно причесана, кажется, даже губы подкрашены.
- Бабушка, ты что сегодня такая нарядная? - спрашиваю я, целуя её в щеку.
- Так как, - отвечает она удивлённо, что заставляет меня устыдиться собственного неведения, - Успеньев день же!
- А-а, - неуверенно говорю я, - с праздником тебя тогда.
- А как же, праздник сегодня большой. Успеньё. Проходи, проходи, что в прихожей-то стоять.
Я прохожу на кухню, сажусь к столу, застеленному клеенкой с земляничками. Бабушка ставит чайник, суетится у плиты, достаёт из духовки пышущий жаром пирог с яблоками.
- И правда, праздник, - восхищаюсь я.
- А то как же. У нас на селе на Успеньё был престол. Вот праздник-то был!
- Расскажи, бабуль, - прошу её, - посиди, поговорим. Пирог пока остынет...
Она садится к столу, но как-то бочком, в любой момент готовая сорваться с места и бежать дальше.
- Так что рассказать-то? Успеньева церковь была, а село Гавриловское. А мы-то жили в Марковке, по лесной дороге полчаса идти. Вот на праздник туда ходили. Церкву-то закрыли в тридцатых ещё, а праздник всё праздновали. Ярмарка была. Гулянье. Народ собирался со всех деревень. Песни пели, на гармошке играли...
Я слушаю внимательно, не перебивая. Баба Валя замолкает, теребит передничек. Смотрит куда-то вдаль, как будто видит перед собой картины этих дней.
Молчание затягивается, и я решаю спросить бабушку: - А что на ярмарке продавали?
- А... Дело-то к осени было. Овощь всякую, посуду глиняную, корзины, кожу, верёвки, да всё! В магазине-то не купишь. Это сейчас... А тогда...
Бабушка снова замолкает, потом продолжает: - Мы ведь за трудодни работали. Зарплату, бывает, картошкой выдадут. Вот и меняли: картошку на сапоги. А то яйца да на керосин. Ох, жизнь была...
- А ты ведь молодая была, - бабушке взгрустнулось от воспоминаний, и я хочу перевести разговор на другую тему. - Наверное, и тогда наряжалась?
Она смеётся и машет рукой: - Да какие тогда наряды? Ситца выменяешь, да мать сошьет на руках платье, вот и весь наряд. А то ещё со старшей сестры перешьет. Конечно, хотелось красивее быть. Гулянье было на праздник, парни начинали девок выбирать с Успенья, чтоб на Покров ожениться. Вот меня так дед твой выбрал. Гармонист был, красавец, да и я девка - хоть куда. А, помню, были на мне бусы из рябины. Украшеньев не было других,а хотелось... Вот нанижешь рябины на нитку, да и красуешься. Всё он мне потом вспоминал эти рябиновые бусы... Запала я ему как-то, видно.
Бабушка счастливо улыбается, и глаза у неё совсем молодые. И мне кажется, она ясно видит перед собой дедушку Сашу, весельчака и гармониста, с которым они прожили душа в душу без малого пятьдесят лет.
Я любуюсь ей, а она вдруг спохватывается: - Да что я, старая, языком болтаю? Чайник кипит, да и пирог совсем остынет, - вскакивает и вновь бежит к плите, разливает чай и разрезает дымящийся пирог.