Блестящая психологическая литература, роман о поэзии и ранние рассказы одного из авторов «Мифогенной любви».
Джон Уильямс. «Стоунер». Роман. Издательство Corpus, 2015 (оригинал издан в 1965)
Когда читаешь «Стоунера», приходит на ум «Мадам Бовари» Гюстава Флобера: та же стилистическая выверенность, то же внутреннее напряжение, тот же типаж героев – несклонных к самоанализу. В обоих текстах – острое нежелание персонажа довольствоваться материальным миром. Постоянное движение в неизвестность. Ранний неудачный брак, который в финале неожиданно оказывается единственным прибежищем. И проявление страсти там, где давно окопалась привычка. Не зря Стоунер подчеркивает, что и любовь, и преподавание – прежде всего процесс, процесс познания. Поэтому Стоунер, вырвавшись из деревни, не довольствуется комфортным пребыванием на должности, с которой его нельзя уволить, он продолжает углубляться в сущность слов: «Ему через слово было явлено нечто невыразимое словами».
Джону Уильямсу великолепно удалось построить роман на этой невыразимости, на диссонансе между тем, что человек ощущает глубоко в себе, и тем, что он способен выразить. Роман «Стоунер» сопоставим с хорошим стихотворением, где все главное держится на неясной догадке, на смутном ощущении, оно то мерцает ярче (когда Стоунер встречает любовь всей жизни), то едва теплится. И в этом – напряжение, созданное автором: оно создается страхом самого читателя за это смутное мерцание, лишь бы не погасло совсем… Это роман о том, как непросто обрести что-то подлинное и как мало оно связано с привычными нам ценностями: успехом, известностью, семейным положением. О том, как подлинность иллюзорна, а смерть реальна.
«Однажды после вечерних занятий он пришел в свой кабинет, сел за стол, открыл книгу и попытался читать. Стояла зима, и целый день шел снег, поэтому снаружи повсюду расстилалась мягкая белизна. В кабинете было жарко, душно; он открыл окно, чтобы впустить свежий воздух. Он дышал глубоко и, отвлекшись от книги, позволил взгляду блуждать по белому простору кампуса. Поддавшись внезапному побуждению, погасил настольную лампу и остался в темноте натопленного кабинета; холодный воздух наполнял его легкие; он, сидя за столом, наклонился к открытому окну. Тишина зимнего вечера была слышна ему, он каким-то образом, казалось, воспринимал звуки, поглощенные нежной, утонченно-многоклеточной снеговой субстанцией».
Евгений Чижов. «Перевод с подстрочника». Роман. Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2013
Переводя Байрона, он начал хромать, взявшись за Дилана Томаса, запил, подписав договор на перевод Одена, заинтересовался мужчинами. При завершении переводов симптомы исчезали сами собой. Переводчик должен быть одержим переводимой поэзией, иначе вряд ли получится что-то стоящее. Похоже, переводчик в какой-то мере обязан стать и двойником автора.
Главный герой отправляется в государство Коштырбастан, социалистическую республику, отсеченную от Советского Союза. Президент страны пишет стихи, эти стихи по подстрочнику должен перевести главный герой, московский поэт не первого ряда. Нужно понять местную жизнь, может быть, встретиться с автором, Народным Вожатым, по крайней мере, пропитаться местным колоритом. По-другому перевод не идет.
Жившие в девяностые узнают реалии того времени. По крайней мере вспомнят их те, кто все-таки был чуть ближе к смерти, чем к жизни.
Счастлив автор, который может закрутить сюжет, а в перерывах, между беготней, стрельбой и смертью героя показать, не забыть, что-то совсем важное. Хотя, что уж важнее смерти. И, конечно, любви. В романе много всего, его можно распутывать по ниточкам, найдешь нужное именно тебе.
Еще в книге рассказывается про тех, кто соединяет небо и землю. Про тех, кого слышат, и тех, кого не понимают. Но, похоже, главное – все-таки понять себя самого. Есть и про роль поэзии. Человеческие общности формируются вокруг языка, а для того, чтобы язык не исчез, как раз и нужна поэзия.
«Выйдя на улицу, Печигин впервые увидел на лицах всех идущих ему навстречу людей нечто общее. Этим общим было то, что ни один из них никогда не прочтёт ни одной его строчки. Каждый шёл по своим делам, полный собственных мыслей, и ни одна из этих тысяч мыслей не имела к нему никакого отношения. И поскольку все лица были разными, на любом из них он читал свой особый оттенок безразличия – каждому из прохожих он был не нужен по-своему. Был конец рабочего дня, и навстречу Печигину в направлении метро двигались десятки и сотни оттенков равнодушия, целая толпа, для которой его не существовало.
Павел Пепперштейн «Диета Старика (тексты 1982—1997 годов)». Издательство Ad Marginem, 1998
Книга Павла Пепперштейна «Диета Старика» вышла в издательстве Ad Marginem в 1998 году. На следующий год в том же издательстве вышел роман Ануфриева и Пепперштейна «Мифогенная любовь каст. Том 1», книга знаменательная, которую сразу заметили (тогда еще читали бумажные книги, и читателями были многие). Сборник рассказов обычно покупали уже после романа (о, это книга того Пепперштейна, который Мифогенная любовь). В книге собраны предшествующие роману и еще более ранние рассказы Пепперштейна.
Кстати, можно сначала прочитать вступление к сборнику рассказов, написанное известным философом Михаилом Рыклиным. Это научное исследование на пятьдесят шесть тысяч знаков с пробелами. Оно равноправно другим текстам сборника, предваряет их и все объясняет.
Известно, что Пепперштейн – один из основателей группы медицинских герменевтиков, которые декларировали отказ от языка слов в пользу языка терминов. И такое вступление в данном сборнике более чем уместно. Вступление опирается на список литературы из пятнадцати позиций. Если прочитать статью вдумчиво и дисциплинированно, с изучением первоисточников, то к самим рассказам приступишь через год-другой, ведь теория может и захватить; но после этого уже точно будешь знать, что же на самом деле хотел сказать нам автор (а может совсем не имел нас в виду и писал, как иногда бывает, для себя).
А можно просто сразу читать рассказы, удивляться и мучиться, потому что не все же в них понятно без специальной подготовки. Но рассказы хорошие.
«Быть мертвым приятно, особенно поначалу. Потом случаются трудные встречи. Среди битого стекла, среди живых шкафов меня вызвали на дуэль. Это был огромный рыцарь, словно слитый из тошнотворного чугуна. Было страшно, но я принял вызов. Для поединка мне выдали тело, способное сражаться, – обычное, молоденькое, солдатское тело, какие разбросаны везде во времена войны. До этого моими телами были тела гор, тела кратеров, тела ветра, воды и микроорганизмов, ртутные, мраморные, сахарные, хлебные, ковровые…».
Подготовили Егор Фетисов и Михаил Квадратов
Читать полностью в журнале "Формаслов"