Кучерявые волосы Серёжи вырывались из-под шапки. За свою короткую жизнь он ни разу не видел декабрь без снега. Со дня на день наступит Новый Год. Друзья уже написали письма деду Морозу, а Серёжа нет. Мама уверяет, что его не существует, но Серёжа верить отказывается.
– Вот посмотришь под ёлку и поймешь! – сказала мама шёпотом, заворачивая Серёжу в шарф.
Гостиный двор окружили люди. Их красивые наряды не были видны за пуховиками и шубами. Вещи, которые они – взрослые – обсуждали с умными лицами, Серёже были непонятны, а оттого и неинтересны. То ли дело лужа! Он смотрел под ноги и представлял, как ходит по серому небу, не боясь в него провалиться. На небе, как выяснил Серёжа, есть дороги, хотя и с земли они кажутся бескрайними и свободными от ограничений. Дома рвались к земле, а не с неё – так ему это виделось.
– Дурак! – мама схватила Серёжу за капюшон и притянула к себе, – Ты зачем по лужам ходишь? Только постирали, а уже грязные!
Серёжа отпрянул в сторону. Он боялся, что мама опять заденет его щеку сигаретой. С прошлого раза шрам так и не прошел. Красивее от него не стало. Пока она разговаривала с подругами, громко и неприятно смеясь, Серёжа ходил кругами вокруг колонн и всматривался в глаза курящих в стороне мужчин. Те на несколько секунд ловили взгляд Серёжи, а потом возвращались к своим мыслям. Ему было очень скучно.
Он очень любил Москву. Его родной город, горе-Подмосковье, в сравнение не шло с местными красотами. Стоило ему поднять голову, а там что-нибудь да обязательно творится! Пролетает вертолёт, рабочие вешают гирлянды, светятся от счастья фасады домов. Постоянно творится жизнь, она не хочется останавливаться. Иногда Серёжа вместе с отцом ездил в Москву по делам (как он говорил – сходились звезды), и самым большим несчастьем было заболеть в тот день. Рано утром они выходили из дома и шли на автобусную остановку. Серёжа светился счастьем. Ему всегда освобождали место, отец стоял рядом. За окном пролетали черные и желтые машины, огромные рекламные баннеры; подъезжая к торговому центру с металлической звездой на крыше Серёжа хватал отца за руку и говорил:
– Папа, мы в Москву въезжаем!
Единственное счастливое лицо на весь автобус, детское. Никто не понимал его удивления. Потом они спускались в метро. Не без страха – турникеты пугали ребенка. Но стоило оказаться в вестибюле, как душа пьянела от восхищения. Золото, лепнина, дрожащие от прибытия поездов люстры. В общем – счастья полные штаны!
А с мамой было скучно – она не скрывала своего недовольства, специально отмечала, что ей приходится брать Серёжу с собой куда-либо, ведь он ещё мал и только и ждет момента, чтобы засунуть вилку в розетку или встать на подоконник. От матери отходить нельзя – получишь взбучку. Он подходил к ней и вешался на руку, кричал, говорил о том, что видит и слышит вокруг, чем невообразимо выводил ее из себя. Первый в жизни парадокс.
Разговор женщин не прекращался, а Серёжа больше не мог терпеть. Ему хотелось идти дальше, до конца по улице вдоль парка Зарядье, на Красную Площадь к Собору Василия Блаженного; перейти Немцов Мост и встать между высоткой на Котельнической Набережной с одной стороны и Храмом Христа Спасителя с другой. Когда они шли, он просил маму подождать, но она торопилась. Теперь ей спешить было некуда.
– Подождет! – подумал Серёжа.
Убедившись, что мама стоит к нему спиной, он перебегал от колонны к колонне в сторону улицы. Куда вели гирлянды, туда и он бежал – им можно было доверять. Сотрудник охраны посмотрел на Серёжу из-за угла и отвернулся; негласно решили друг друга не сдавать. Сдали посты на пару минут.
На Красной Площади готовились к новому году. Поспешно рабочие собирали декорации из дерева и ламп – светящиеся двадцатки, пластмассовые елки; протягивались гирлянды вдоль ГУМа. Машины застревали в пробках и гудели под мелодии зарубежных новогодних шлягеров. Полицейские хмурили лица от ветра.
– Я слышала, что на Новый год снега не будет, – прозвучал у Серёжи над головой женский голос.
– Как не будет?! – тяжело дыша спросил Серёжа.
– Бюджета на снег не хватает, – ответил голосу мужчина, – Разогнали окончательно, ага.
На Серёжу внимания они не обратили. У входа в ГУМ стояла охрана в красных шинелях с позолоченными пуговицами. Они злобно оглядывали туристов, рвущихся через поток людей к ряженым в Сталина, Ленина и Путина. Те игнорировали туристов, пока не замечали в их руках до слез знакомые российские рубли. Новогоднее настроение поддерживали уличные музыканты: Никольская кишела ими! Серёжа не знал, как каждый день их гоняют, бьют, ломают инструменты, но под Новый Год, за две недели до, полицейские резко добреют и поднимают суммы. Его удивил голос девушки, гитара которой была в разы больше ее самой. Тембр заставлял дрожать и получать удовольствие. Пела она фиг пойми о чём, но как – Серёжа не понимал почему у него ножка неловко дрыгается. Остальных музыкантов Серёжа слушать не хотел: они были неопрятные, неухоженные; неприятно было смотреть.
Из ниоткуда, сквозь глаза, подошёл мужчина. Он ничем не отличался от других, кроме нескольких деталей. Раз – несмотря на сильный ветер, его куртка была открыта нараспашку. Под ней виднелась футболка с надписью “Cream”. Два – у него были развязаны шнурки и состояние их можно было описать как “пожёванное”. Три – он стеснялся и дрожал; очень нелепо смотрелся. Крупные очки скатывались с носа, из которого сочились черные сопли. Зрачки прыгали в разные стороны, будто бы он что-то выискивал. Мужчина места найти себе мог, чувствовал себя неуместным, а дети это хорошо чувствуют. Серёжа закрыл лицо руками и хихикал. Четыре – он был огромным! Жирным! Жиробасом, не соврать бы.
Неожиданно взгляд мужчины остановился на Серёже в тот самый момент, когда тот с интересом рассматривал его. Мужчина протянул Серёже руку и представился.
– Привет, меня Паша зовут. А тебя?
Серёжа промолчал. Мама говорила ему не общаться с незнакомыми людьми.
– Почему ты молчишь? А, я понял, – Паша с обидой вздохнул, – Тебе сказали с незнакомцами не общаться?
– Да, – коротко ответил Серёжа.
– Так я же представился! Теперь мы знакомы.
Серёжа подумал – разумно – и назвал ему своё имя. Они пожали руки. Несмотря на то, что Паша весил как три средних человека, пожатие его было слабое, нежное. Словно подушка руку обняла. Хоть на его лице уже были седые волосы и морщины Серёжа не почувствовал сильную разницу между ними. Внешне – может быть, но не из-за возраста; в голове тонкий голосок насмехался: “Жирный, жирный, поезд пассажирный”.
– Пойдем на елку посмотрим? – спросил Паша.
– Ну, пойдем, чо, – сказал Серёжа, засунув руки в карманы; он пытался выглядеть крутым.
Колонны, обвешанные гирляндами, пластмассовые елки в имитации снега, страшные звери прямиком из русских сказок и дерева. Темнело, и город начал светиться золотом! Над головой Серёжи на цепях-невидимках висели огромные окна – символ открытости и волшебства, прекрасного будущего полного радости и счастья. Паша боялся посмотреть на Серёжу, потому держал голову повернутой в сторону. Когда они подошли к дороге, Серёжа машинально протянул руку Паше. Они неловко посмотрели друг на друга.
– А я думал ты крутой, – засмеялся Паша.
– Крутой, крутой! – покраснел Серёжа, – Я за тебя, может, волнуюсь.
Они взялись за руки и машины перед ними остановились. Неловкость, что держала Пашу как темница, разрушилась, и тот открылся, речь шла без остановки. Он показывал на здания и рассказывал, какие в великие люди в них жили и будут жить. Не проходили мимо памятников: у каждого была история, и Серёжа не стеснялся спрашивать. Люди, облаченные в железо, история, застывшая в камне. Мир открывался перед его глазами, и Паша был тем самым ключом. Отмычка от всех дверей вокруг. Разложил бескрайнее время на маленькой детской ладошке.
– А что у тебя в наушниках играет? – спросил Серёжа.
– Музыка разная. Хочешь послушать?
– Да! - обрадовался Серёжа, - Дай, дай.
Паша опустился на колено и надел на Серёжу наушники. Такой музыки он раньше не слышал. Её весь мир испугался и спрятался. Не осталось ничего, кроме низкочастотного гула и прямого ритма. Бочка играла четвертые, иногда малый барабан падал на четные доли. Из потока вырывались хлопки, а за ними тарелки, звенящие так, словно сковородка бесконечно, на повторе, падает на пол. Серёжа не заметил, как его походка подстраивалась под ритм. И не только походка! Все что осталось вовне, за наушниками, люди и наступающие праздники – они подыгрывали музыке. Шарф тёрся об куртку на каждый первый удар такта, полицейская сирена задавала мелодию, и стоило только музыке затихнуть, исчезнуть ритму и мелодии, как голоса прохожих проникали в уши. И вот кто-то засмеялся – очень громко! – и вернулось то блаженство, что несло Серёжу дальше. Радости от Москвы будто бы и не было, её заменила музыка.
Паша продолжал что-то говорить, но Серёжа его не слышал. Иногда он подгонял Серёжу, гладил его по голове и даже нелепо поцеловал его в щеку. Серёжа пропустил всё это мимо. Да и зачем обращать на это внимание? Какую бы историю он ни рассказывал, о царях и недовольных князьях или о восстании голодных крестьян, оно бы никогда не сравнилось с тем блаженством, которое дарит музыка. Песня закончилась разговором мужчины со священником; Серёжа не мог понять, кто из них кто, а главное – кто плачет? Кто виноват и просит прощения? Не успел мужчина в ушах договорить, как заиграли барабаны, но другие; все замедлилось в два раза. Пропали тарелки и… заплакала мелодия. Именно заплакала! Орган долго протягивал ноты, словно мужчина, секунды назад рыдавший. Серёже они напоминали речь своей бабушки, только смысла в них было больше. Заиграла труба, за ней хор завыл о невзгодах. На веках образовались слёзы.
– Выключи это, – тихо сказал Серёжа.
И песня изменилась. Папа такую музыку называл “мусором”. Прямой ритм, с тарелками на восьмых; бочка на сильные доли. Вступили приглушенные гитары, вернулись низкие частоты. Щелчки, как бьющиеся друг о друга монеты Глухой голос, наполненный харизмой, сказал: бейсбол, баскетбол, волейбол… К ногам подоспела голова. Все тело подчинялось музыке. Куда угодно – хоть на край и за него – лишь бы с музыкой.
Серёжа не заметил, как они остановились. Ноги продолжали двигаться в танце. Паша крепко схватил Серёжу за руку, но тот даже не заметил этого. Он с головой исчез из мира. Пассажиры в ожидании автобуса удивлённо смотрели на них двоих, двух детей – одного огромного как камаз и маленького, дергающегося в разные стороны. Серёжа был благодарен Паше за музыку – как никому другому. Другой, потусторонний мир, без злобной матери и ленивого отца, без уроков и сменки, без скучных выставок, да и вообще – жизнь без скуки, полноценная. Раскрылся цветок, разлетелись споры, и всё стало понятно, и как никогда интересно. Детского познания кайф.
Остановился автобус, и Паша повел Серёжу внутрь. У них потели руки. Он задумался: “А что это за музыка? А есть ли ещё? Я получается рокер, если мне нравится то, что папа называет “мусором”? Или мусорщик?”. Не задумывался он о том, куда они поедут, что их там ждет, ведь какая разница? В голове зрели вопросы гораздо важнее, многие из которых взрослые бросили в юности и боялись вернуться к ним, Идя по вытоптанной ими дороге музыки, Серёжа не мог поверить, что по сути… различий между взрослым и ребенком нет. Никаких различий, только количество пройденного пути, а был ли этот путь опасным и холодным, счастливым или кошмарным – неважно.
Серёжа не заметил, как к ним подошли двое мужчин. Они схватили Пашу за куртку и начали кричать. Серёжа их не мог услышать, началась новая песня. Женщина играла на клавишах веселую песню, подшучивая над собой и ее слушателями. Ему нравилось, как она хитро использует слова; каждая удачная рифма заставляла его краснеть, будто бы он не должен был её услышать. Паша пытался объясниться перед мужчинами, но он чересчур боялся их. Его шея втянулась в тело, он прятал глаза от них. Те начали толкать его, а потом ни с того ни с сего схватили, оттащили в сторону и бросили на землю. Серёжа хотел было испугаться, но девушка в ушах запела следующий куплет.
Мужчины Пашу не жалели. Что есть сил они били его ногами по голове, телу и лицу. Тот закрывался руками, хоть они и не спасали. Быстро он покрылся синяками и кровью. Из его носа сначала сочились сопли, потом ещё больше. Кожу покрыла то ли грязь, то ли кровоподтёки. Серёжа смотрел не отрываясь, пытаясь понять, как ему реагировать. Драться плохо – он знал это, так мама говорила; но драться надо – добавлял папа. А что делать, если дерутся другие, пока никто не сказал. Серёжа хотел помочь Паше, но как? Он огромный, раза в два больше каждого мужчины, кто оставлял следы на его теле. Что тогда мне делать? – думал Серёжа, – Интересно за что они его бьют? Не за музыку ли?
Подбежали полицейские, начали раскрывать рты так громко, что непонятные слова прорывались сквозь наушники. Серёжа надавил динамики на уши, чтобы не слышать их. Они о чем-то быстро говорили, агрессивно жестикулируя. Один из полицейских даже достал пистолет. Вдруг один из мужчин показал пальцем на Серёжу и сказал что-то, от чего лицо полицейского скривилось, а у другого выпучились глаза. Они посмотрели на Серёжу, потом на лежавшего в луже Пашу. Полицейский подошел к Серёже и повел его в сторону.
Вдруг музыка в наушниках пропала и Серёжа, как ребёнок нового времени, понял, что, так как наушники беспроводные, музыка идет с телефона Паши, и, чтобы она не заканчивалась, необходимо, чтобы он был рядом. Серёжа стал сопротивляться полицейскому.
– Нет, нет, нет! – визжал Серёжа.
Полицейский попробовал снять наушники с Серёжи, но тот лишь поцарапал его руку. За спиной полицейского тем временем другой сотрудник не сдерживал себя и продолжал избивать Пашу, не боясь и не стыдясь прохожих с телефонами в руках. В его руках блестела то ли дубинка, то ли рукоять пистолета. Полицейский закрыл Серёже глаза и силой понёс его в сторону.
– Отпустите! Отпустите! – маленькие ручки Серёжи не могли убедить полицейского.
Когда он убрал с глаз ладонь, пахнущую сигаретным дымом, перед ним стояла мама. Такой Серёжа ее никогда не видел. Под глазами чернота, покрасневшие глаза. Она притронулась к его лицу дрожащими от возбуждения руками. Ей было тяжело дышать. Печаль прошла, не отпускала. Сколько ужасов она успела выдумать, потеряв своего сына? Нет кошмара ужаснее, чем упущенное из виду дитя. И точка! Мама не могла сказать ни слова. А Серёжа стоял разинув рот, теряя музыку где-то позади себя в тот момент, когда саксофонист приступил к своему соло. Мама крепко обняла его, и её лицо резко изменилось. Пропало всепрощение, пропала жалость и слезы. Она сделала несколько вдохов, и дала Серёже пощечину. Посыпался шквал крика. Разъяренная мать не хотела слушать никого, даже полицейского, пытавшегося ее успокоить. Она хватала Серёжу за кучерявые волосы и кричала. И кричала, и кричала, и кричала, пока полицейский не оттащил её, как Серёжу от Паши.
Незаметно вокруг них – полицейских, мужчин, Серёжи и его мамы – собрался десяток людей. Недоумевающим взглядом Серёжа окинул толпу, и в ушах заиграло диско. Ему хотелось танцевать, пока мама плачет, а её подруги с презрением, безжалостно, топят её глазами; пока на Пашу надевали наручники, и пока мужчины спрашивали у прохожих зажигалки.