2 сентября 1833г. Нижний Новгород
Мой ангел, я писал тебе сегодня, выпрыгнув из коляски и одурев с дороги. Ничего тебе не сказал и ни о чем всеподданнейше не донёс. Вот тебе отчёт с самого Натальина дня (26 августа). Утром поехал я к Булгакову извинятся и благодарить (что не был на званном вечере), а между тем и выпросить лист для смотрителей, которые очень мало меня уважают, несмотря на то, что я пишу прекрасные стишки. У него застал я его дочерей, и Всеволожского (Никита Всеволодович), le cocu (рогоносца), который скачет из Казани к Вам в П.Б. Они звали меня на вечер к Пашкову, на дачу, я не поехал, жалея своих усов, которые только лишь ощетинились.
Обедал у Суденки, моего приятеля, товарища холостой жизни моей. Теперь и он женат и сделал двух ребят, и он перестал играть – но у него 120000 доходу, а у нас, мой ангел, это впереди. Жена его тихая, скромная не-красавица. Мы отобедали втроём и я, без церемонии, предложил здоровье моей именинницы, и выпили мы все не морщась по бокалу шампанского. Вечер у Нащокина, да какой вечер! шампанское, лафит, зажжённый пунш с ананасами – и всё за твоё здоровье, красота моя. На другой день в книжной лавке встретил я Н.<иколая> Раевского. Sacre` chine, сказал он мне с нежностию purquoi n`e^tes –fait pas venu me voir? – Animal, отвечал я ему с чувством, qu`avez-vous fait de mon manuserit petit-Russien? (Собачий сын, (…..) почему ты не зашёл ко мне? – Скотина, -(.….), что ты сделал с моей малороссийской рукописью?). После сего поехали мы вместе как ни в чём не бывало, он, держа меня за ворот всенародно, чтобы я не выскочил из коляски. Отобедали вместе глаз на глаз (виноват: втроём с бутылкой мадеры). Потом, для разнообразия жизни, провёл опять вечер у Нащокина; на другой день он задал мне прощальный обед со стерлядями и с жжёнкой, усадили меня в коляску, и я выехал на большую дорогу.
Ух, жёнка, страшно! теперь следует важное признание. Сказать ли тебе словечко, утерпит ли твоё сердечко? Я нарочно тянул письмо рассказами о московских моих обедах, чтоб как можно позже дойти до сего рокового места: ну, так уж и быть, узнай, что на второй станции, где не давали мне лошадей, встретил я некую городничиху, едущую с тёткой из Москвы к мужу, и обижаемую на всех станциях. Она приняла меня [за смотрителя] весьма дурно и нараспев начала меня усовещевать и уговаривать: как вам не стыдно? на что это похоже? Две тройки стоят на конюшне, а вы мне ни одной со вчерашнего дня не даёте. – Право? сказал я и пошёл взять эти тройки для себя. Городничиха, видя, что я не смотритель, очень смутилась, начала извиняться и так меня тронула, что я уступил ей одну тройку, на которую имела она возможные права, а сам нанял себе другую, т.е. третью и уехал.
Ты подумаешь: ну, это ещё не беда. Постой, жёнка, это ещё не всё. Городничиха и тётка так были восхищены моим рыцарским поступком что решились от меня не отставать и путешествовать под моим покровительством, на что я великодушно и согласился. Таким образом и доехали мы почти до самого Нижнего – они отстали за 3 или 4 станции - и я теперь свободен и одинок. Ты спросишь: хороша ли городничиха? Вот то-то что не хороша, ангел мой Таша, о том-то я и горюю –Уф! Кончил. Отпусти и помилуй.
Сегодня я был у губернатора генерала Бутурлина. Он и жена его приняли меня приняли меня очень мило и ласково; он уговорил меня обедать завтра у него. Ярманка кончилась – я ходил по опустелым лавкам. Они сделали на меня впечатление бального разъезда, когда карета Гончаровых уж уехала. Ты видишь, что несмотря на городничиху и её тётку – я всё ещё люблю Гончарову наташу, которую заочно целую куда ни попало. Addio mia bella? idol mio? mio del tesoro? quando mai ti rivedro… (Прощай красавица моя, кумир мой, прекрасное моё сокровище, когда же я тебя опять увижу?..)
8 сентября 1833г. Казань
Мой ангел, здравствуй. Я в Казани с 5-го, и до сих пор не имел время тебе написать слова. Сей час еду в Симбирск, где надеюсь найти от тебя письмо. Здесь я возился со стариками, современниками моего героя; объезжал окрестности города. Осматривал места сражений, расспрашивал, записывал и очень доволен, что не напрасно посети эту сторону. Погода стоит прекрасная, чтоб не сглазить только. Надеюсь до дождей объехать всё. Что предполагал видеть, и в конце сентября быть в деревне. Здорова ли ты. Здоровы ли все вы. Дорогой я видел годовую девочку, которая бегает на карачках, как котёнок, и у которой уже два зубка. Скажи это Машке. Здесь Баратынский. Вот он ко мне входит. До Симбирска. Я буду говорить тебе о Казани подробно – теперь некогда. Целую тебя. Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В Петербурге на Чёрной речке на даче Милера. 1833.
12 сентября г. Языково.
Пишу тебе из деревни поэта Языкова, к которому заехал, но не нашёл дома. Третьего дня прибыл я в Симбирск и от Загряжского принял от тебя письмо. Оно обрадовала меня, мой ангел – но я всё-таки тебя побраню. У тебя нарывы, а ты пишешь мне четыре страницы кругом. Как тебе не совестно! Не могла ты мне сказать в четырёх строчках о себе и о детях. Ну, так и быть. Дай бог тебе быть здоровой.
Я рад, что Сергей Николаевич (брат Натальи Николаевны Б.Е.) будет с тобою, он очень мил и тебе не надоест. Об Иване Николаевиче говорить нечего. Надеюсь, что свадьба его расстроится. Но по сему видно, что всё семейство воспользовалось расстроенным его состоянием, чтобы заманить его в сети. Вероятно, и начальство, если дело зайдёт до начальства, примет это в соображение. Должно будет поплатиться деньгами. Если девица не брюхата, то беда ещё не велика. А с отцом и дядей-башмачником дуэля, кажется, не будет. Если дом удобен, то нечего делать, бери его – но уж по крайней мере, усиди в нём. (В сентябре 1833 Наталья Николаевна переехала с дачи Миллера на Чёрной речке, на новую квартиру в доме Александра Карловича Оливье «У Пантелеймона близ Цепного моста (ул. Пестеля д.5). Квартира стоила дорого, 4800 рублей в год – этим и объясняются слова Пушкина: «нечего делать, бери его»).
Меня очень беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди. Сделаешь новые долги, не расплатясь со старыми. Я путешествую, кажется с пользою, но ещё не на месте и ещё ничего не написал. И сплю и вижу приехать в Болдино и там запереться. Из Казани написал я тебе несколько строчек – некогда было. Я таскался по окрестностям, по полям, по кабакам, и попал на вечер к одной blue stoking (синему чулку), сорокалетней. Несносной бабе с вощёными зубами и с ногтями в грязи (это чтобы Таша особо не ревновала Б.Е.). Она развернула тетрадь и прочла мне стихов с двести, как ни в чём не бывало. Баратынский написал ей стихи и с удивительным бесстыдством расхвалил её красоту и гений. (Речь идёт о Александре Андреевне Фукс (Апухтиной), супруге профессора Казанского университета Карла Фёдоровича Фукса).
Я так и ждал, что принуждён буду ей написать в альбом – но бог помиловал, однако она взяла мой адрес и стращает меня перепискою и приездом в Петербург, с чем тебя и поздравляю. Муж её умный и учёный немец, в неё влюблён и в изумлении от её гения; однако он одолжил меня очень – и я рад, что я с ним познакомился.
Сегодня еду в Симбирск, отобедаю у губернатора и к вечеру отправлюсь в Оренбург, последняя цель моего путешествия. Здесь я нашёл старшего брата Языкова, человека чрезвычайно замечательного и которого готов я полюбить, как люблю Плетнёва или Нащокина. Я провёл с ним вечер и оставил его для тебя, а теперь оставляю тебя для него. Прости. Ангел жёнка. Целую тебя и всех вас – благословляю детей от сердца. Береги себя. Я рад, что ты не брюхата. Кланяюсь Катерине Ивановне и брату Сергею. Пиши мне в Болдино. (В Болдино приехал 1 октября).
14 сентября 1833 года Симбирск
Опять я в Симбирске. Третьего дня, выехав ночью, отправился я к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её. Чорт (так у Пушкина написано Б.Е.) его побери, дорого бы дал я. Чтоб его затравить. На третьей станции стали закладывать мне лошадей – гляжу, нет ямщиков – один слеп, дугой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой; по этой на станциях везде по 6 лошадей, а почта ходит четыре раза в неделю. Повезли меня обратно – я заснул – просыпаюсь утром – что же? Не отъехал я и пяти вёрст. Гора – лошади не везут – около меня человек 20 мужиков. Чорт знает, как бог помог – наконец взъехали мы, и я воротился в Симбирск.
Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; уж этого зайца я бы отыскал. Теперь еду опять другим трактом (Обычный путь из Симбирска в Оренбург шёл по правому берегу Волги на Сенгелей (через Крекшинки и Тушну), потом на Самару. Вероятно, по этой дороге первоначально и выехал Пушкин в ночь с 12 на 13 сентября Доехав до третьей станции, т.е. до Сенгилея (55 вёрст от Симбирска), он вернулся и вновь выехал из Симбирска уже 15 сентября, по другой дороге, проходившей по левобережью Волги. По наблюдению С. А. Попова, косвенным подтверждением этого является рисунок в «дорожной записной книжке (1833) Пушкина, изображающий обрывистый берег Волги у Симбирска с домами и церковью. Под рисунком подпись: «Смоленская гора. Церковь Смоленская и дом Карамзина. 15 сентября Волга»). Авось без приключений. Я всё надеялся, что получу здесь в утешение хоть известие о тебе – ан нет. Что ты, моя жёнка? какова ты и дети. Целую и благословляю вас. Пиши мне часто и о всяком вздоре до тебя касающемся. Кланяюсь тётке.
Адрес: Её превосходительству милостивой государыне Екатерине Ивановне Загряжской В С. Петербург в Зимнем дворце. Для доставления Н.Н. Пушкиной.
19 сентября 1833г. Оренбург.
Я здесь со вчерашнего дня (Пушкин остановился у военного генерал-губернатора В.А. Перовского, который жил на своей даче за городом в версте от Сакмарских ворот на Казаковской улице (ныне Проезд коммунаров)). Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра я еду к Яицким казакам, пробуду у них дни три – и отправлюсь в деревню через Саратов и Пензу.
Что, жёнка? скучно тебе? Мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы сразу к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж не говори, что не дюж – то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом поэму за поэмой. А уж чувствую. Что дурь на меня находит – я и в коляске сочиняю (стихотворение «Когда б не смутное влеченье», была задумана «Сказка о мёртвой царевне»), что ж будет в постеле?
Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьёт мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом (Речь идёт о слуге Пушкина Гавриле). Бесит меня. Да и только. Свет-то мой Иполит! (Каретник Пушкина) кстати о Хамовом племени: как ты ладишь своим домом? боюсь, людей у тебя мало; не наймёшь ли ты кого? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Всё это меня беспокоит – я мнителен, как отец мой. Не говорю уж о детях. Дай Бог им здоровья – и тебе жёнка. Прощай жёнка. Не жди от меня уж писем, до самой деревни. Целую тебя и вас благословляю.
Как я хорошо веду себя! как ты была бы мной довольна! за барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю – и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, очень простительное путешественнику. Знаешь ли ты, что есть пословица: На чужой сторонке и старушка божий дар. То-то жёнка. Бери с меня пример.
Адрес: [Её высокородию м.г. Наталье Николаевне Пушкиной] Её превосходительству милостивой государыне Катерине Ивановне Загряжской. В С. Петербург в зимнем дворце прошу доставить Н.Н. Пушкиной.
К публикации подготовил Борис Евдокимов