В тот вечер Он читал монолог Хлопуши из "Пугачёва". Он - Николай. Странное совпадение, что человек с таким именем стал в этой истории чудотворцем.
Он читал. Зал чернел, и Он стоял в ореоле света прожектора. На Нём было чёрное пальто - словно показывал, что есть в Нём что-то от тьмы под высокими сводами, от нашей, людской слепоты... и потом заговорил орган, и стало страшно. Взметнулись полы, вскинулись руки, зажмурились глаза, и лик Его стал человеческим и исказился чем-то страстным и исступлённым...
- Савл! Что ты гонишь меня?
Нет! Сумасшедшая, бешеная кровавая муть заполнила всё в мире, и я ослепла; Он читал дальше, и видим был сквозь пелену только свет вокруг Него! И хотелось жить огненно, полно и жутко, как говорил он, и зрился свет вокруг - иной, святой...
Я бежала в Дамаск три дня и три ночи. Я спотыкалась об страницы "Трёх веков русской поэзии", впервые путалась в паутине строк о неиспытанных чувствах, но зрение медленно возвращалось.
Есенин. "Пугачёв". Поэма.
Вспышка. Чёткость. Господи, до чего яркий свет..!
Я подошла к Нему на другой день, колени дрожали. Он стоял у окна, в золоте солнца.
- Николай, Вы...
Его взгляд был покровительственно, ласково строг.
- Я знаю.
И развернулся.
И уходил, и я знала, что не может он быть простым библейским христианином, что Он, наверное, святой, и потому всё Ему известно, и потому есть у Него власть даровать Слово. И не было ответа, почему ходит Он по земле среди глухих и тёмных…
***
Сажный габардин, бледное лицо, волосы вразлёт под рыжей пудрою софитов -
В конусе светящемся свивалась пыль в спираль, руки на запястьях были мерзнуще открыты.
Пальцев перелом мял колючий лацкан, грелась на груди молчанья зала чернота -
Он заговорил. Взвенившим раскатом, резким вскриком боли исказилась рта черта.
Он заговорил – зазвенели цепи, возбряцали кости, прянул дикий человек
Из зацепок старого истёртого бадлона, из-под в брови вжмуренных обветрившихся век.
Из сусали золота вдруг явился, выстрадан, исступлённый кашель в полушёпот павших фраз -
И рукой кривящейся, железами стёртою, чудотворец яростный выжег слёзы глаз.
Бегом, с ног сшибающим, ночью, над страницами с сетью нерассказанного, скрытого в веках
Перьев измочаленных старыми огарками, в полночь убаюканных в испачканных руках.
Страхом под коленями, шагом неуверенным, словом передуманным, на всё же – как пришлось
Речи благодарности с губ сошли нечаянно, как однажды Савла Павлом сделал сын Христос.
Ласковою строгостью – по иконописному стройному канону – и простым пожатьем плеч
Отвернулся радостный, чудный и отчаянный – и пошёл к невидящим безумство слова речь…
