Возле ограды цветут левкои. Марья не верит в богов Самайна.
Целую ночь Марье нет покоя: кони топочут в густом тумане.
Страшные, жадные, злые кони скачут по кругу без передышки.
Тянутся к Марьиной тени корни, и оплетают её лодыжки.
Тише — звенят и звенят подковы.
Ночь распускается на волокна.
Дважды проверены все засовы, пёс на цепи и закрыты окна.
Кольца сжимаются туже, туже. Прямо из пола растут деревья.
Марья вчера потеряла мужа, муж её конюхом был в деревне.
Славный был конюх и славный малый,
крышу чинил и играл с котёнком.
Прячется Марья под одеялом — мхом покрывается ткань и дерном.
Тьма напоследок сжирает лампу,
нечего, нечего, не поможет.
Сумрак зовёт, он пушист как лама.
Кухонный Марья сжимает ножик.
Муж был заботливый и хороший,
с ним бы, хорошим, и встретить старость.
Как-то купил на базаре лошадь у колдуна, и почти задаром.
Люди на площадь валили валом
(слышите, слышите — плачут кони).
Но силуэт его расплывался,
но и глаза колдуна не вспомнил.
День тогда выдался очень жарким,
огненный хлыст в арсенале солнца.
"Конюх, седло не снимай с лошадки. Горько потом пожалеть придется".
Жёлтыми звездами зрели груши,
сладкие, твёрдые как ириски.
Конюха мёртвым нашли в конюшне,
лошади не было даже близко.
К голым ногам подбиралась сырость,
горе проткнуло вязальной спицей.
Марья вчера разродилась сыном, первенцем — сморщенным, краснолицым.
Марья кричала — болело горло, словно с водой проглотила льдину.
Марья плела колыбельный говор да молоко из груди цедила.
Зыбкими волнами вьются гривы.
Марья не верит охоте дикой.
В дальнем лесочке растёт крапива, сказки и ягода ежевика.
Дом безопасен, бояться глупо.
Маленький мальчик сопит в пеленках.
Бедную Марью целуют губы новорождённого жеребенка.